Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

ЕЩЕ РАЗ О ДЕЛЕ ЗАСУЛИЧ И ЛИБЕРАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ. КАК БЛАГОСЛОВИЛИ ТЕРРОРИЗМ

Профессор Ю. НОСОВ.

Кровавый вторник 11 сентября 2001 года обозначил начало нового периода в истории терроризма - периода террористических (и антитеррористических) войн, в которых друг другу противостоят не только значительные человеческие, материальные, финансовые, информационные ресурсы, но и идеологические. Мишенью террористов становятся уже не отдельные личности, а целые страны. Порой кажется, что времена терроризма второй половины XIX века, который нередко называли "романтическим", "идейным" терроризмом, безвозвратно канули в Лету. Но нет - старое и новое сосуществуют и питают друг друга. Пожалуй, именно в тех первых, "классических" терактах наиболее четко проявилась сущность терроризма как универсального вневременного явления.

ЭПИЛОГ ИЛИ ПРОЛОГ?

Почти сто тридцать лет назад, 31 марта 1878 года, в восьмом часу вечера из здания петербургского Дома предварительного заключения (Шпалерная, 26) вышла малоприметная девушка. Запрудившая улицу толпа с ревом восторга подхватила ее на руки. Это была Вера Засулич. Два месяца тому назад она стреляла в столичного градоначальника Трепова и ранила его. И вот сейчас, только что была оправдана судом присяжных.

Обеспечим библиотеки России научными изданиями!

Приговор так не вязался со всей предшествующей российской практикой и явился столь неожиданным, что власти на миг оказались в шоке. Опомнившись, бросились исправлять ситуацию своим традиционным способом "схватить и не пущать". Опоздали: героиня тотчас затерялась в каменных джунглях большого города, а через несколько дней оказалась за границей. Перерешить что-либо в судебном вердикте было уже не суждено - оправдание стало историческим фактом. Джинн вырвался из бутылки, имя ему - терроризм.

Впоследствии Засулич назвали "первой русской террористкой", хотя громкие покушения происходили и ранее (достаточно вспомнить выстрел Дмитрия Каракозова в Александра II днем 4 апреля 1866 года, когда тот выходил из ворот Летнего сада), были запоминающиеся теракты и после нее. Причем более действенные, более кровавые, на более значительных, чем Трепов, лиц. Почему же столь знаковым стал выстрел Веры Засулич?

"Всю историю русского терроризма можно свести к борьбе горстки интеллектуалов против самодержавия на глазах безмолвствующего народа", - сказал Альбер Камю. Когда утром 4 августа 1878 года Сергей Кравчинский (в будущем - Степняк-Кравчинский, автор "Андрея Кожухова") в самом центре Петербурга, на Михайловской площади, подошел вплотную к прогуливающемуся шефу жандармов Мезенцеву и заколол его кинжалом, а потом неспешно побежал по Итальянской в сторону Александринки, никто из прохожих не попытался его остановить. Правда, нет правил без исключений: Каракозов не попал в царя лишь потому, что крестьянин из толпы толкнул стрелявшего под локоть, - так что знаменитый француз вроде бы и не совсем прав.

В деле Засулич (обычно так и говорят - "дело", ибо все, что последовало за ее выстрелом, более существенно, чем сам этот выстрел) впервые переплелись теракт и то, как на него прореагировало общество: царь и его окружение, высшая знать, профессиональные юристы, широкие слои интеллигенции консервативного, либерального и революционного толка - мужчины и женщины, молодые и старые, интеллектуалы и недоучившиеся гимназисты. Проблема "терроризм - общество" в этом деле проявилась полно и всесторонне, тем оно интересно и исторически поучительно.

Вглядимся в дело Засулич из нашего времени, пережившего атаку на Америку (11 сентября 2001 года) и перманентную палестинскую интифаду в Израиле, дерзкий захват театра в России во время представления мюзикла "Норд-Ост" и, наконец, череду взрывов в Москве, Лондоне, Мадриде...

Терроризм - одна из самых отвратительных язв общественной жизни, страшная, но, увы, безусловная реальность сегодняшнего мира. Теракты следуют один за другим в клокочущем противоречиями Ольстере и в coннo-благополучной Австрии, в постиндустриальных Англии, Франции, Италии и в полуфеодальных Шри-Ланке, Египте, Пакистане, под палящим солнцем Алжира и в заснеженной Швеции. Стреляют из револьверов и автоматов, взрывают пластиковые открытки и начиненные тротилом грузовики, жертв достают ракетой и гранатометом. Террористы выступают одиночками, группами, организациями. Они держат в страхе миллионы обывателей, борьбой с терроризмом и его предотвращением вынуждены заниматься главы государств как одной из важнейших проблем.

Насилие (чаще всего убийство), оставаясь главным атрибутом терроризма, не исчерпывает этого понятия. Порождение и нагнетание страха - вот, прежде всего, его определяющие черты: в переводе с латыни terror и означает страх, ужас. Отсюда - превентивность, внезапность, стремительность, непредсказуемость терактов, их неотвратимость и неумолимость, декларируемые террористами. Это всегда нападение, агрессия, а не защита. И еще: важнейший обязательный признак терроризма - произвол, беззаконие, внесудебность учиняемой расправы. Террорист сам себя назначает и судьей и палачом.

Античеловеческая направленность терроризма столь очевидна, что, кажется, нет политика или общественного деятеля, который не призывал бы к бескомпромиссной борьбе с терроризмом, заодно используя эти призывы как мало затратное средство повышения рейтинга. Но удивительное дело: общественность с недоумением обнаруживает, что усиление этой борьбы лишь увеличивает количество очагов терроризма. Кроме того, вирус терроризма поражает и самих противоборцев в их "справедливой борьбе". Они начинают забывать о демократических свободах, не гнушаются запугиванием, "случайным" уничтожением мирного населения и т.п.

Удивляться, однако, нечему - только простейшие недуги можно лечить прижиганием, остальное требует более тонких подходов и тщательного изучения истории болезни, начинать же надо ab ovo - с яйца.

КАРАЮЩИЙ ВЫСТРЕЛ

Событийная канва покушения Засулич такова. 24 января 1878 года в приемной петербургского градоначальника проходила обычная утренняя процедура - принимали прошения. Просителей выстроили в ряд, вошел генерал. Приняв бумаги у первой просительницы и обменявшись с ней парой незначащих фраз, генерал повернулся вправо, чтобы перейти к стоявшей дальше старушке-чиновнице, но в это время оставленная им женщина извлекла из-под широкой накидки револьвер и почти в упор, не целясь, выстрелила в Трепова, в левый бок. Раненный, он упал, женщина выронила револьвер, на нее набросились дежурные офицеры, заломили руки. Тут же при допросе и в дальнейшем на следствии выяснилось, что женщина, назвавшаяся при записи на прием Козловой, на самом деле Засулич. В полиции имелось на нее дело, да и она без утайки рассказала о себе все.

Засулич Вера Ивановна, двадцати восьми лет, родом из-под Смоленска. Из многодетной семьи гжатских мелкопоместных дворян, в три года лишилась отца, юность прошла в разночинной молодежной среде. В 17 лет получила диплом учительницы, увлеклась идеями народников - все в традициях того времени. Случай свел ее с Сергеем Нечаевым, злым гением семидесятых, теоретиком крайних форм террора, лидером наиболее экстремистской части молодежи. В его организацию она не вошла, однако и само знакомство с "авторитетами" не проходит даром. Когда началось "нечаевское дело", полиция арестовала и восемнадцатилетнюю Засулич: на ее адрес из-за границы какое-то время приходили его письма.

Ни обвиняемой по делу, ни свидетельницей ее не определили, но без суда продержали в одиночке почти два года, а когда выпустили из Петропавловки, не только не извинились, но и влепили ссылку. Потом - жизнь под надзором полиции вдали от столиц, перемена десятка захолустных городов, бедность, болезни, несложившаяся женская судьба, нервность и замкнутость. Все это постепенно сформировало ее как человека, готового на крайность. Власти поработали на совесть, выпестовав из заурядной девушки-учительницы террористку, - она же не была таковой ни по убеждениям, ни по врожденным качествам и всю последующую жизнь неизменно сторонилась экстремизма.

На следствии Засулич объяснила свой поступок. За полгода до того, 13 июля 1877 года, при посещении Дома предварительного заключения Трепову показалось (вероятно, так и было), что один из гулявших во дворе арестантов, Боголюбов, не снял перед ним шапку. Генерал, уже чем-то взвинченный, рассвирепел и приказал того высечь. Жандармы выполнили приказ с особенным сладострастием и прилюдно, это возмутило всю тюрьму и вызвало бунт, жестоко, с побоями подавленный.

Засулич узнала обо всем этом из статьи в газете "Голос", находясь в Пензе. Ни Трепова, ни Боголюбова она не знала, но, возмущенная надругательством над человеческой личностью, укрепилась в сознании, что подобное нельзя оставлять безнаказанным, что "надо привлечь внимание" и что "если не я, то кто же"? По мере того как интерес общества к делу Боголюбова ослабевал, ее возбуждение только усиливалось. И вот нелегальный переезд в Петербург, долгая, тщательная подготовка и наконец - выстрел.

СУД ИДЕТ!

Петербургский окружной суд занимал в то время здание бывшего арсенала постройки В. И. Баженова (XVII век); с середины 60-х годов его приспособили для "судебных установлений" (сожжено в февральские дни 1917 года). Фасадом здание выходило на Литейный проспект, переходом вдоль Шпалерной соединялось с Домом предварительного заключения. Поблизости золотились купола Сергиевского всей артиллерии собора. В этих декорациях и разыгрывался последний акт дела Засулич. "Чистая" публика, получившая пригласительные билеты, разместилась в зале суда, революционно настроенная молодежь запрудила Литейный и Шпалерную. Когда процесс окончился и начали расходиться, за Невой на Выборгской загорелась огромная фабрика, и темно-багровые отсветы пожара придали месту действия зловещий колорит. История любит подобными знамениями курсивить важные события - лучше запоминаются.

Дело Засулич вызвало громадный интерес не только в России, но и во всей Европе (тогда это был "весь мир"). Публикации того времени и более поздние, отмечая решающую роль в ее судьбе нарастающего революционного и либерального движения, тем не менее отмечают, что полное оправдание подсудимой стало все-таки случайностью - благоприятно сошлись многие факторы. Вот если бы министр юстиции Пален не был столь "легкомыслен" и определил слушание дела не как уголовного, а как политического, оправдания бы не последовало. (Да "легкомыслия" и не было, просто ему не хотелось будоражить столицу еще одним политическим процессом, а виновность и осуждение Засулич представлялись самоочевидными, но получилось-то не так.) Или если бы обвинитель Кессель не был столь бесцветной фигурой и не зачитал бы свою речь по бумажке, а произнес ее с подобающей страстностью... Или если бы сановная публика в суде не относилась с таким презрением к Трепову... И если бы не были допущены судебные ошибки в ходе процесса... Если бы, если бы, если бы... Как острили позднее, "революция случилась оттого, что полиция недоглядела".

Никаких случайностей не произошло. Общество хотело, точнее сказать, общество жаждало пришествия терроризма. Можно воспринимать это как коллективное ослепление, временное умопомрачение, синдром самоуничтожения, наконец, но факт остается фактом: общество само накликало на себя терроризм, благословило его. Потом спохватилось - да поздно.

Кем был Трепов Федор Федорович, объект теракта? Шестидесяти шести лет, высоченный, дородный, деятельный. Смесь грубоватого солдафонства, властолюбия, самодурства, житейской сметки. Культурный уровень околоточного - "в слове из трех букв делает четыре ошибки: вместо "еще" пишет "исчо". Словом, свой, не враг. Таких (и до и после него) на Руси было пруд пруди, да и сейчас без труда обнаружится не один.

Но в русском обществе тех дней уже пятнадцать лет - с отмены крепостничества - шел процесс гражданского самоутверждения. Шел неспешно, строго дозированный высочайшим монаршим разрешением, но шел. Закон еще позволял сечь каторжника, но только до отправки по этапу, в тюрьме это не разрешалось. "Я человек неученый, юридических тонкостей не понимаю", - объяснялся Трепов, считая себя жертвой обстоятельств и интриг. И послал выпоротому Боголюбову чаю и сахару, чтобы зла на него не держал, - эдакая патриархальная простота, граничащая с издевательством (через пару лет Боголюбов умер в тюремной больнице в состоянии мрачного помешательства).

Чем меньше было отвоевано свобод, тем исступленнее реагировало общество на их попрание. В конфликте схлестнулись осколок прошлого и те, кто с надеждой заглядывал в обещанное европейское будущее России. Ни та, ни другая сторона не подумала обратиться к закону. Да и был ли закон столь свободен от произвола, чтобы каждый уверовал: "закон суров, но справедлив". Схватились кто за плеть, кто за револьвер.

Да, обвинитель Кессель звезд с неба не хватал: не трибун, не оратор. Но ведь все существенное сказано было. Что преступность стрелявшей признана ею самой; что недопустимо использовать безнравственные средства для достижения нравственных целей; что любой провинившийся человек (Трепов то есть) имеет право на суд закона, а не на самосуд Засулич; что "никакие самые красноречивые рассуждения не сотрут пятен крови с рук, покусившихся на убийство". Его не услышали, не захотели услышать.

О речи защитника Александрова, кроме как "блестящая", "неподражаемая", "историческая" и так далее в том же духе, современники не говорили. Он и впрямь сориентировался великолепно. Защищать подсудимую бесперспективно - слишком очевидно, что самоуправное убийство (или покушение на него) есть преступление. А вот всласть "попастись" на благодатной ниве обличения самодура Трепова - совсем другое дело. Это была беспроигрышная карта, общество жаждало либеральных перемен. Последовали гневные тирады о поруганном человеческом достоинстве Боголюбова, о мучительном стоне удушенного и униженного человека (читай - народа), даже о "сфере, которая не поддается праву, куда бессилен проникнуть нивелирующий закон", - каково! И это говорил юрист. Далее следовал переход к изломанной судьбе самой Засулич, к тому, что она, как "натура экзальтированная, нервная, болезненная", не могла остаться равнодушной к страданиям другого. (И имела право стрелять?) Вся техника покушения: приобретение револьвера, длительная подготовка, продуманность одежды, хладнокровный выстрел - все это адвокат походя дезавуировал выспренной метафорой "вдохновенная мысль поэта может не задумываться над выбором слов и рифм для ее воплощения" (это о том, что револьвер был выбран с наибольшей убойной силой?). И заключительный реверанс в сторону Европы, "которая до сих пор любит называть нас варварским государством". Однако на то и адвокат, чтобы соответственно настроить слушателей, даже если приходится манипулировать истиной и правом. А что же окружение - публика, присяжные, судья? Словно загипнотизированные, никто "не заметил" подмену тезиса (обличение Трепова вместо оправдания преступницы), неистово аплодируя эффектным пассажам защитника.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС А. Ф. КОНИ

И все же главное действующее лицо разыгранной пьесы и одновременно ее режиссер - председательствующий на процессе Кони, фигура знаковая в деле благословения будущего терроризма.

Кони Анатолий Федорович, в ту пору 34-х лет, интеллигент в третьем поколении, блестяще и всесторонне образованный, честное открытое лицо типичного шестидесятника. Юрист высочайшей квалификации, активный проводник судебной реформы, исследователь правовых проблем. Наблюдательный мемуарист, остроумный писатель, прогрессивно настроенный либерал.

Невольно напрашивается параллель с лучшими представителями наших демократов "первого призыва". Та же убежденность, что доказанная истина безоговорочно принимается всеми. Та же наивность, что и властям (вплоть до царей и президентов) нужна именно истина, а не что-то другое. Та же неспособность предвидеть, к чему на практике могут привести их прекрасно душные рассуждения. То же непонимание, что выпускаемые ими на свободу фантомы материализуются и начинают действовать уже независимо от воли своих создателей, очень часто - против них же. "Маленький Кони", ярый законник, как хотелось ему утвердить истину! Оказалось, мало быть умным, надо быть мудрым.

Выходя на процесс, он осознавал, что оказался между двух огней. Министр Пален без обиняков заявил ему, что Засулич должна быть осуждена: "Обвинитель, защитник, присяжные - все вздор, тут все зависит от вас!" Кони принял царь и, разумеется, "не опустился" до обсуждения дела и до беседы вообще. Но сам факт аудиенции - это уже установка. С другой стороны, Кони чутко улавливал настроение общества. Общество, доведенное до крайности "безобразиями" властей, особенно проявившимися в только что бесславно окончившейся Балканской войне "за освобождение славян", было расстроено, напряжено, болезненно восприимчиво и жаждало перемен. Частицей общества был и он сам.

Заключительное резюме Кони преподносится как образец объективности, логичности, судейской беспристрастности. Ну что же, посмотрим...

Практически каждый тезис обвинителя он развенчивает либо подвергает сомнению, причем использует не столько аргументы защитника (порой их просто нет), сколько свои собственные "тексты". Он напирает на особенное внимание к "внутренней стороне деяния Засулич", к ее личной несчастливой судьбе, он как бы мимоходом роняет фразы такого рода: "факт выстрела несомненен, но ..." или "ее желание отомстить еще не указывает на ее желание убить" и т. п. Что это - объективность? Почему он так? Защитник, увлекшись патетикой обличения Трепова (чем и прославился), фактически не потребовал оправдания Засулич. "Она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною" - вот его последняя фраза.

Похоже, что все присутствовавшие, включая защитника и подсудимую, не считали возможным ее оправдание. Всем хотелось гневного осуждения Трепова (вообще властей) и мягкого, максимально снисходительного приговора Засулич. (Как в нашем знаменитом фильме "Берегись автомобиля" - "он крал, но он честный человек, пожалейте его, граждане судьи", и пришлось милейшему Юрию Деточкину все же отсидеть положенный минимум.) Похоже, что этого хотел и Кони, однако после выступления сторон ему, должно быть, показался реальным выход Засулич из зала суда "в кандалах". А этого общество ему бы не простило, не простил бы себе и он сам!

И Кони начал отрабатывать за адвоката, только более профессионально и целеустремленно. И перестарался. Концовка его резюме призывает присяжных "судить по убеждению вашему, ничем не стесненному, кроме голоса вашей совести". (А закон?) "Запоминается последняя фраза", как говорил Штирлиц. И через десять минут старшина присяжных произнес: "Нет, не виновна!" "Тупоголовый Пален" оказался прав: решили так, как подсказал судья, - механизм "всенародного одобрения" во все времена и при любых режимах одинаков, и министр хорошо знал этот механизм, но не слишком хорошо знал своего сотрудника Кони.

Вскоре после процесса террорист Кравчинский написал: "С выстрела Веры Засулич прошло всего полгода. Смотрите же, как разрастается наше великое движение... подобно тому, как лавина падает со все возрастающей скоростью. Подумайте, что же будет через какие-нибудь полгода, год?"

Ни Кони, ни сидящие в зале суда "сливки общества" об этом не подумали. Или - не хотели подумать?

БЕСЫ ВЫРВАЛИСЬ НА ВОЛЮ

Попробовали бы не оправдать? Некоторые из нас были бы перебиты у самого порога суда, наверное, были бы убиты прокурор, председатель и некоторые знатные посетители" - такой мотив "справедливого" приговора прозвучал в письме одного из присяжных. Вот оно: террор фактически еще не начался, а его неизменный спутник - страх - уже начал вершить суд и расправу. Тысячная толпа, заполнившая Шпалерную, все эти люди в широкополых шляпах, высоких сапогах и пледах (униформа революционных разночинцев) восторженно неистовствовали: "Теперь мы будем сами расправляться с притеснителями". И тут же продемонстрировали это со всей возможной неуклюжестью. В завязавшейся потасовке с жандармами один из студентов, случайно выстрелив, попал в своего и тотчас сам застрелился.

Впрочем, что молодежь! Рафинированная публика в суде повела себя так же. И не только титулованные недоумки вроде графа Баранцова, многие с азартом били себя в грудь, бормоча "это счастливейший день жизни!". Аплодировал канцлер Горчаков (лицейский товарищ Пушкина), умудренный жизнью восьмидесятилетний старец, - уж он-то, казалось бы, должен был сообразить, к чему поведет оправдание преступного выстрела. А за пару недель до суда сам пострадавший, едва оправившийся от раны Трепов, разъезжая в коляске по городу, заверял всех и каждого, что "будет рад, если она будет оправдана". "Фельдфебель" тоже хотел соответствовать времени. Весь этот коллективный психоз трудно объяснить одними лишь прогрессивно-либеральными настроениями общества.

Интересно, что в своих позднейших воспоминаниях Кони чаще говорит о "поступке" Засулич, а не о преступлении. Время постепенно стирает память о том, что было, хочется оправдать свое тогдашнее поведение, отсюда и успокаивающее "а был ли мальчик?": "С сечения Боголюбова надо считать начало возникновения террористической доктрины среди нашей "нелегальной" молодежи. С этого момента идея "борьбы" затемняется идеей "мщения"..." - утверждает он. Полноте, ваше превосходительство. И до того и после во множестве секли и правых и виноватых, "законно" и незаконно и - ничего. "Добро" терроризму дал оправдательный вердикт вашего суда.

С тех давних времен повелось: если террорист выступает против нас - это террорист, заслуживающий лишь осуждения, а если - за, то это уже как бы не террорист и с осуждением подождем. В 1923 году швейцарский суд присяжных оправдал убийц Воровского, советского представителя на международных конференциях. Даже эсеры, идеологи террора, назвали их - Конради и Полунина - "ополоумевшими мстителями за личные обиды и страдания". А в западной прессе писали, что "приговор суда совпал с правовым сознанием народных масс". Если против ненавистных большевиков, то и террористы уже не террористы, и спекуляции на "сознании народных масс" идут в дело.

В декабре 1996 года средь бела дня в центре Багдада четыре оппозиционера-террориста расстреляли кортеж автомашин, в одной из которых находился сын диктатора Саддама Хусейна. Разумеется, нападавшие не террористы, а "отчаянные храбрецы, обладающие огромным мужеством". На антитеррористическом саммите в Шарм-аль-Шейхе в 1996 году Англия и Франция не поддержали американского осуждения "кубинского терроризма". Все просто: они с Кубой - торговые партнеры. Англия при этом еще и ворчала, что прежде не мешало бы США перестать заигрывать с "Шинн Фейн", этим "легальным представительством ольстерских террористов". Сначала интересы, потом мораль. Двойной стандарт в оценках приводит, увы, лишь к расширению и упрочению базы терроризма.

"Побочные эффекты" стали постепенно непременным спутником терактов. Самый "одухотворенный" из террористов, любимчик мировой литературы Ваня Каляев, убийца великого князя Сергея Александровича (Москва, Кремль, 4 февраля 1905 года), несколько раз срывал намеченное из-за того, что в той же карете находились жена князя и племянники. Но ведь, дождавшись подходящего случая и бросив роковую бомбу, он мимоходом изранил и кучера Рудинкина. Игаль Амир, убийца израильского премьера Рабина (Тель-Авив, площадь Царей Израилевых, 5 декабря 1995 года), тоже "заодно", случайно ранил и телохранителя Рабина. "Я не хотел этого и очень сожалею", - сказал террорист в суде. Выпущенная Богровым, палачом Столыпина (Киев, Оперный театр, 1 сентября 1911 года), пуля, срикошетив, ранила скрипача в оркестре. А предшественники Богрова, еще в Петербурге охотившиеся на Столыпина, "по недоразумению" искалечили детей своей будущей жертвы. Эсерка Леонтьева в швейцарском кафе "по ошибке" застрелила местного обывателя Мюллера, "намеченный" ею царский министр Дурново вообще в это время в кафе не был. Фарс? Разумеется, но - кровавый.

Желябов с Кибальчичем, гоняясь за Александром II, 5 февраля 1880 года взорвали одно из помещений Зимнего дворца. Царя там не оказалось, но "при этом убито десять и ранено сорок пять человек нижних чинов Финляндского полка" (историки называют это четвертое покушение на Александра II "неудавшимся" - так-то). Исполком "Народной воли" выразил соболезнование по поводу "накладки": "с глубоким прискорбием ..." и т. д. Они еще рядятся в тогу святых мстителей, они еще декларируют неприемлемость безвинных жертв - надолго ли? Спустя столетие некий Кевин Мак-Кенн, ирландский террорист, услышав об убийстве взрывом женщины-полицейского, исступленно зааплодировал: "Надеюсь, она была беременна! В этом случае мы одним ударом уничтожили бы сразу двух врагов". Думаете, это психический больной? Если бы ...

В деле Засулич, несомненно, убедительным и серьезным является сам факт, толкнувший ее на покушение, - издевательство распоясавшейся власти над беззащитным человеком. И в наши дни многим понятны и близки стремления, например ирландцев (или корсиканцев, или курдов, или басков), к свободе и независимости. И тем не менее методы их достижения выглядят отталкивающими.

Терроризм, исповедующий догмат "я так хочу, я так решил", нередко и саму цель своих действий превращает в насмешку над здравым смыслом, в кровавый фарс. В 1898 году террорист заколол кинжалом Елизавету Австрийскую, несравненную Сиси, и поныне боготворимую всей Австрией. Ее "вина" заключалась лишь в том, что она была женой императора Франца Иосифа I, ненавидимого на Балканах. Это как облить кислотой рембрандтовскую Данаю - воистину от "идейного" террориста до шизофреника-маньяка один шаг.

А не так давно десятка три-четыре "отморозков" создали "армию освобождения Техаса", требуя возврата этого штата к статусу 1845 года, когда он не входил в США, и, чтобы не было сомнения в их серьезности, начали брать заложников из числа первых встречных. Еще в некоторых штатах подобные "джентльмены" организовали серию бессистемных взрывов - где попало. Они, видите ли, против разрешения абортов! Мрачно-знаменитый Кужинский 18 лет терроризировал США, рассылая пластиковую взрывчатку по университетам (за эту пристрастность его окрестили Унибомбером). Оказалось, он рассердился на индустриальный мир за нарушение экологии, поселился в избенке без телевизора, телефона, электричества, душа и склонял, как мог, других к такой же жизни. А противники проведения в Стокгольме Олимпиады-2004 отметились поджогами нескольких домов (не своих, разумеется). Нужны еще примеры?

Казалось бы, беспроигрышный для терроризма момент в деле Засулич - ее жертвенность. На десятилетия вперед это стало морально-этическим оправданием: "Убивая, я одновременно обязательно жертвую собой". Звучит вроде бы красиво, но какое облегчение жертве террора от этого? Все религии мира осуждают самоубийц. "Возлюби ближнего как самого себя" означает и "возлюби себя, твоя жизнь священна, распоряжаться ею может только Он".

Идейно терроризм начинается фактически с того, что человек оказывается способным переступить через свою жизнь - опасайтесь самоубийц! Голодовкам и самосожжениям с целью "привлечь внимание", "выразить протест" общество нередко рукоплещет, не замечая очевидного: отсюда не более полушага, чтобы легко переступить и через чужую жизнь.

От "романтической" жертвенности ранних террористов до "террора самоубийц" путь оказался очень коротким. Пятнадцатилетняя девчушка увенчивает гирляндой цветов индийского премьера Раджива Ганди, и в тот же миг закрепленная на ее талии взрывчатка разрывает их обоих на части (близ Мадраса, 21 мая 1991 года). А вот фотография парада арабских смертников в Килькилии: они в черных масках с прорезями для глаз, рука сжимает автомат. Назавтра кто-то из них сядет за руль тяжелого грузовика, начиненного взрывчаткой, и отправится в последний путь. Потом следующий, потом еще один. Точь-в-точь евангельское стадо свиней, в которых вселились бесы: "и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло". Но теперь не библейские времена, в специальных школах на место "потонувших" готовят новых бойцов самого безжалостного, дикого, фанатичного отряда террористов.

Интересно, как бы прокомментировали это те, кто почти 130 лет тому назад рукоплескал "святой" жертвенности Засулич?

Ислам, как и другие религии, осуждает самоубийство, но обычное, "бытовое" самоубийство несчастного слабого человека - по-арабски "антахар". А самоубийство с одновременным нанесением удара врагу - "асташад" - это уже как бы не самоубийство, а жертва на алтарь Всевышнего. "Слова, слова, слова", скажете вы, но не так думают идеологи террора. Не пытайтесь дискутировать с террористами, уверяю вас, о заповеди "Не убий" они размышляли не менее других. Не забвение нравственных догматов определяет их поведение, но способность переступить через них. Выступая в суде, убийца премьера Рабина Игаль Амир рисовался: "Возможно, Бог действовал вместе со мной" (при этих словах его мать содрогнулась: "В моего сына вселился дьявол"). "Как же вы, религиозный человек, сын раввина, забыли о заповедях?" - "Но в Законе есть более сильное предписание "спасения души", я поступал по нему". При этом он сатанински ухмылялся - "беретта" сделала свое дело, а "текстами" можно жонглировать так и эдак. Точнее всего о нем сказала вдова убитого охранника Рабина Лея - "недочеловек".

Савинковцы на упрек в нарушении заповедей, цитировали из Писания: "По делам вашим воздастся вам" - и сделали изречение девизом своей террористической организации.

Спор предполагает, что есть две стороны, в данном случае это не так: вторая "сторона", террористы - это бесы, которые не по заблуждению, а сознательно противопоставляют себя людской морали.

И ТОГДА НЕ ОБОШЛОСЬ БЕЗ ПИАРА

Как восприняли дело Засулич тогдашние "инженеры человеческих душ", "духовные пастыри общества", писатели то есть? Разумеется, появилась уйма стихов, на разные лады склонявшие и рифмовавшие "свободу", "честь", "стоны братьев" и прочий вздор в том же духе. Новый "товар" - террор - начали продвигать на рынок. Живой классик Тургенев, до времени одряхлевший в своем заграничном далеке, откликнулся очередным стихотворением в прозе. Перед высоким порогом стоит девушка, готовая на холод, голод, тюрьму, смерть, а также и на одиночество, презрение, безвестность. "Войди!" Девушка переступает порог, вслед ей несется: "Дура!", "Святая!" Последнее слово все-таки "Святая!". От Тургенева и нельзя было ждать иного, уж слишком чутко он прислушивался к конъюнктуре, слишком ревниво пекся о своем имидже "отца" революционных "детей". На какое дело идет девушка, через что переступает, об этом ни слова. Как в зале суда - аплодисменты, восторг, умиление и - пустота.

Сколько блистательных талантов тогда и позже обращалось к образам террористов! И удивительное дело: все вроде бы осуждают, развенчивают, клеймят, а читателя, в особенности молодого, неудержимо привлекают эти отверженные, демонические борцы за справедливость. Даже в "Орле или решке" Алексея Толстого, где физиологически омерзительный террорист, предатель и провокатор Азеф, олицетворяет собой порочную и безнравственную, но все же влекущую жизнь-игру, "в которой ставками были золото, головы министров и революционеров, дорогие кабаки и женщины". Что же говорить о "Праведных" Альбера Камю с его то ли осуждением, то ли восхищением "героями" вроде Каляева.

Задумывались о нравственных аспектах и в революционной среде - не сводилась ведь она к психопатам да маньякам. И в то время как Савинков-эсер хладнокровно посылал своих "бомбистов" на дело, Савинков-писатель предлагал им "новую", логически четкую мораль: "Одно из двух: или "Не убий", и тогда мы разбойники, или "Око за око, зуб за зуб". А если так, то к чему оправдания? Я так хочу и так делаю". Рассуждая подобным образом, он отбрасывает как ненужный словесный хлам и "интересы революции", и "целесообразность". Можно убить и мужа своей любовницы. "Кто дал тебе право? Кто позволил?" - "Я сам позволил себе". Такое привлекало (и привлекает) многих.

Казалось бы, за столетие с моральным развенчиванием терроризма достигнута полная ясность. Да так ли? Перед казнью в июне 2001 года Тимоти Маквея, на совести которого жизни 168 человек (это он подогнал начиненный взрывчаткой грузовик к торговому центру "Оклахома-Сити" 19 апреля 1995 года), американские СМИ закружились в истерической свистопляске. Они, описывая "героя", говорили, каким бравым солдатом он выступал во время "войны в заливе", как был награжден бронзовым крестом, как любил бешеную езду, что читал, ел, предпочитал... Удивительно ли, что десятки девушек из самых удаленных штатов возжелали от него ребенка? Полагаете, они симпатизировали терроризму? Смешно даже предположить, но, окажись они подругами будущих маквеев, не станут ли они и их соучастниками?

И как бы ни открещивались от бесов писатели и журналисты, а проблема "терроризм и СМИ" существует. Профессионалы из антитеррористических центров утверждают, что нередко интересы тех и других совпадают: стремление к известности, сенсационности, детективу... Так что не все просто с осуждением терроризма.

***

... В зале суда 31 марта был и Ф.М. Достоевский, существует версия, что он одобрил оправдание Засулич. Неужели мог оправдать терроризм он, только что в "Бесах" обнаживший мерзость нечаевщины, предвидевший савинковцев и кампучийских кхмеров с миллионами их жертв? Но конечно же он видел, что Засулич - это не Нечаев, и вот его слова: "Наказание этой девушки неуместно, излишне. Следовало бы выразить: иди, ты свободна, но не делай этого в другой раз ... Нет у нас, кажется, такой юридической нормы, а чего доброго ее теперь возведут в героини".

Как в воду глядел - возвели. Так было, так будет - никто не хочет слушать пророков.


Случайная статья


Другие статьи из рубрики «Человек и общество»