Портал функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций.

Что ни кошка, то – характер. Заметки естествоиспытателя

Кандидат биологических наук И. Корсаков

Удивительные животные – кошки.
Кошки обычно легко переносят операцию.
Раньше Барсик, наверно, жил дома...

Маленькое предисловие

На Земле много памятников животным. Почти все зги памятники поставлены за верную службу людям, и особое место среди подобных символов благодарности занимают памятники лабораторным животным. Таков, например, памятник собаке, поставленный в Колтушах под Ленинградом по инициативе И. П. Павлова. Насколько мне известно, памятника кошке нет, а ведь эти удивительные животные, в том числе и лабораторные кошки, служившие науке, столько сделали для людей!

Да, существуют такие животные — «лабораторные». Почему? Зачем? На эти вопросы имеются достаточно простые ответы. Во-первых – и это надо принять за данность, – мы, люди, пока не умеем, иначе как в опытах на животных, получать некоторые знания о самих себе. Живое должно научаться в опытах на живом, но далеко не все возможно постичь при изучении непосредственно человека. Вспомните лишь, что нет теперь эпидемий холеры или чумы. Можно сказать, что лабораторные животные — соавторы многих великих открытий и в этом смысле, как и ученые, – первопроходцы. Ведь и в космосе первыми побывали собаки...

К чести науки, она старается гуманно и экономно пользоваться максимально предоставленной ей возможностью, и число людей, спасенных благодаря знаниям, полученным в опытах на животных, по всей видимости, превышает количество животных, погибших в этих опытах.

Особая фигура на пути от эксперимента на животном до прививки, лекарства или другого способа лечения – ученый. Он-то какие чувства испытывает, проведя эксперименты? Жалость, стыд, боль, радость. Все это вместе: и счастье хорошо сделанной работы, и радость открытий, и жгучий стыд, и боль, от которой животное, как правило, избавлено с помощью лекарств, в опытах на животных же найденных.

Испытывал все эти чувства и я, практически ежедневно общаясь с разными по характеру и способностям кошками. Всякое бывало, и этот мой профессиональный опыт позволяет мне сказать, что эксперименты на животных могут быть оправданы, если исследователь ставит перед собой задачи, имеющие общечеловеческий смысл. В отсутствие этого эксперименты на животных — вивисекция, и прощения им нет. И все же не ради оправдания естествоиспытателей, настоящих, конечно, естествоиспытателей, я взялся за книгу о кошках, герои которой — в основном лабораторные животные. Главное — я люблю кошек, у которых столькому научился... Искренность этого чувства и позволяет мне скромно надеяться, что эти рассказы могут стать одним из кирпичиков в фундаменте памятника кошке.

Василий Тимофеевич

Кошка, как известно, животное домашнее. Встречаются, однако, киски, которые, по всей видимости, чувствуют себя полноценными только на воле. Был у меня кот. Уж и не помню, откуда он появился, Василий Тимофеевич, – черно-белый, удивительно чистый кот с ясными глазами и огромными, очень красивыми белыми усами. Появился – и стал рваться на свободу. Прямо террор какой-то. Нельзя было оставить форточку открытой. Входя в комнату, надо было быть готовым к тому, что кот стрелой попытается пролететь мимо тебя. С невероятной терпеливостью, очень подолгу он мог стеречь дверь, ожидая, что в комнату кто-нибудь войдет или из нее выйдет. Бывал Василий и ласков, но всё время чувствовалась временность его пребывания с людьми.

И он ушел. Ушел в самое неожиданное время; на следующий день после операции, с электродами в мозге, с разъемом на голове. Видимо, его нечаянно выпустила уборщица.

Пожалели мы его («пропадет теперь — зима на улице») — и новые дела постепенно вытеснили Василия Тимофеевича из нашего сознания. Вспоминали в основном то, какой он был красивый — каждого цвета поровну, носочки, галстучек, ярко-белые усы на черной симпатичной морде – в общем, все при нем. И вот такой-то красавец и ушел от нас, несмотря на все наши предосторожности.

Прошло два с половиной месяца. И вдруг однажды утром институтский вахтер говорит:

— Вам кошка нужна?

— Нужна, конечно!

Кошки всегда нужны, а уж бродячие особенно. Они и умны и физически здоровы. 11 операцию прекрасно переносят и обучаются отлично, что при исследованиях памяти весьма немаловажно,

— Ну вот, — сказал вахтер, — а то тут в подвале нашем какая-то кошка болтается. Давно уже.

И вот здесь мы не подумали, а как-то почувствовали: «Василий...» Взяли фонарики, пошли. После долгой и трудной охоты (а мы ведь специалисты по кошкам, и много всяких уловок знаем) нам удалось-таки изловить его. Да, это был Василий Тимофеевич. В прекрасном состоянии, такой же чистенький, но без разъема и, соответственно без электродов! Только отметина на голове, и всё. Как он умудрился освободиться от результатов нашей работы, он нам не сказал. По нам и без этого все стало ясно с Василием.

На нем больше не было проведено ни одного эксперимента. Он остался вольным жителем подвала.

Спустя полгода (дело было в Новосибирском академгородке) я встретил Василия Тимофеевича около университетских общежитий. Он вывернулся из какого-то подвального окошка. Со здоровенной крысой в зубах, такой же ясноглазый и чистый, только отметина на голове стала гораздо меньше. Кот победно глянул на меня, муркнул что-то и исчез.

Мурка

Говорят, что человек отличается от животных еще и тем, что отягощен понятием смерти. Или одухотворен, потому что известные пределы жизни являются соавтором и яростного труда и вершин славы. Не так разве?

А животные живут сейчас. Без завтра.

Может быть. Не знаю. Хотя знаю наверняка, что большая часть людей всю жизнь, не сознавая того, уверена в бесконечности жизни. И это нормально.

Но так ли уж животное, кошка, например, не знает, что есть такая штука, как смерть?

Была у меня кошка. Такая, знаете, открыточная. Есть такие серые в полоску кошки, самые что ни на есть простые, кажется, проще не бывает — и удивительно красивые. Уж на что вообще кошки грациозны и пластичны — Мурка была совершенством.

И вот она-то очень плохо перенесла операцию. Только позднее, слишком поздно, мы узнали причину. У нее были больны легкие. Как-то она с этим справлялась, но когда у её организма появился еще один очаг борьбы, пусть и небольшой, она не выдержала. Слабое звено — легкие — отказало.

Мурка перестала есть. Мы видели, что дело не в проведенной нами операции. Эта операция для кошки ерунда. На следующий день к вечеру киска бывает уже в порядке, а через день так и вовсе бодра и весела.

А Мурка угасала и на девятый-десятый день болезни уже не могла стоять.

Мы пытались кормить ее, впрыскивая в рот молоко,— она его выплевывала. А ведь мы знали: начнет есть — выцарапается.

Инъекции глюкозы и антибиотиков не помогали.

И вот однажды (нас было в комнате несколько человек) она вдруг встала!

Встала, худая, как тень, и подошла к ящику, в котором дается эфирный наркоз, посмотрела на нас и мяукнула. Но она так смотрела и так мяукнула, что мы все совершенно однозначно поняли: она умирает, знает это и не хочет, чтобы это видели.

Мы открыли ящик, и кошка, которая уже два дня стоять не могла, явно из последних сил туда залезла!

Мы закрыли крышку. Она жила буквально несколько секунд.

Мы были потрясены. Очевидно, не только человеку важно достойно встретить последний час.

Прошка

Такого кота я, наверно, не встречу больше никогда.

История его — это, пожалуй, и не рассказ, а скорее повесть.

Прошку трудно описать, столь необычна была его внешность. Достаточно крупный, сильный, но нисколько не грациозный. Среди бесчисленных прозвищ, которыми одаривали Прошку, было, например, и «Вахлак». Или, например, заходит кто-нибудь в комнату и, впервые увидев Прошку, спрашивает: «А это что за чучело?» И такая кличка хоть немного, но тоже отражала суть его облика.

Походка у Прошки была тяжелая, совершенно не кошачья, но как же он мог преображаться! Становиться стремительным и ловким!

Цвет его был однотонно грязно-серый, даже без обычного у кошек белого пятнышка на горле. Именно грязно-серый, настолько грязно, что кот выглядел так, словно его только что вытащили из помойки, тем более что он всегда был в каких-то опилках, нитках, стружке и другом мусоре, которые Прошка неведомым нам образом находил, живя в чистой экспериментальной комнате.

Шерсть — длинная, с очень густым, свалявшимся почти до уровня войлока подшерстком. И при этом от блох, похоже, кот не страдал.

Глаза. Их-то описать труднее всего. Знаете, одно время были распространены всякие определения «сверх чего-либо» (сверхскорость, сверхточность и т. п.). Сверхпочерк определялся, например, как почерк пьяного врача, если врач пишет ручкой, украденной на почте, сидя в разбитой телеге, во весь опор мчащейся по булыжной мостовой. В этом смысле у Прошки были сверхглаза, но как назвать их? Трудные были глаза у Прошки. Смотрит он на тебя и словно бы говорит: «Ну вот, и ты еще тут...» При этом явно имеется в виду — на белом свете.

Даже если Прошка снисходил до изображения ласки, взгляд его все равно был суров, испытующ, всегда исподлобья.

Теперь нужно рассказать, на каком фойе в лаборатории появился Прохор. К моменту его появления в комнате жили три кошки: Васисуалий Михайлович, Федя и Дуся-развратница. Жили достаточно дружно.

Васисуалий Михайлович был кот кровей благородных. Его принесли сами его хозяева. Принесли прямо в лабораторию. Как и Василий Тимофеич, он был белый с черным, но короткошерстный. Вальяжный был первое время — прямо член Государственной думы. Ну и довальяжничался, видать. Попал он в лабораторию по совершенно дурацкому поводу. Отказывался есть что-либо, кроме сметаны, «а сметана последнее время стала не та, он капризничал, голодать стал. Ну, думаем, чем ему так мучиться...»

В момент своего вступления (царственного) в лабораторию кот весил 5100 граммов (у Прошки было 3900). В лаборатории он не похудел, хотя сметану видел только во сне. Ел мясо, сырую рыбу, но ел также и проростки овса и даже просто хлеб.

И пил не молоко, а воду. Молоко, впрочем, не очень полезно для желудка кошек, поэтому мы его избегали, думая не только о кошках, но и о себе. Если кошек в комнате несколько, то они, когда у них расстраиваются животы, начинают прятать друг от друга свои интимные дела. Извините, но очень трудно убирать то, о чем не знаешь, где оно. Диета поэтому была суровой, и кошки чувствовали себя прекрасно.

Васисуалий Михайлович почти все свободное от работы время проводил в неподвижности. Он смотрел в окно. Если вы закрывали ему обзор ладонью, он без эмоций вытягивал шею и поверх ладони продолжал смотреть в только ему одному известную точку заоконного пространства.

Если вы еще приподнимали ладонь, он с той же невозмутимостью пригибался. На вас — ни взгляда. Сбить его с этого занятия можно было, только сняв с подоконника. Васисуалий не сопротивлялся. Олимпиец!

Потом появилась Дуся. Поступила она из вивария. Кошка имела вид самый босяцкий. Короткошерстная, какая-то серо-буро-коричневая с плавными и хаотичными переходами цветов.

Была она до крайности вертлява. Появляется еда — истерично просит, все ноги обколотит, а есть потом не будет.

Завидев монумент Васисуалия на окне, тут же взялась к нему приставать, принимая (по ее, конечно, мнению) жутко соблазнительные позы, и Михайлович не устоял. Он уставился на Дуську, долго, пристально на нее смотрел (она тоже замерла, вытаращив на него глаза и тихонько к нему пододвигаясь), потом решил, видимо, что заоконная даль более достойна его личности, чем вся эта суета сует. И больше он до Дуськи не снисходил, несмотря на неуемные ее старания.

А Федор? Такой, знаете, мужичок. Корявенький такой и, хотя внешностью был похож на Дусю, характер имел совсем другой. Обстоятельный был котята, серьезный. Избегал демонстраций. Федя тихо, без нажима занял в троице главенствующее положение и есть начинал всегда первым. Дусю, которая и на него обратила свой пылкий взор, принял благосклонно, но с некоторой снисходительностью.

Однажды утром я приехал с Прохором. Вытащил кота из мешка. Все, как обычно, в общем. Кот, правда, был необычный, но я тогда этого еще не знал. Прошка встряхнулся и своим неподражаемым взглядом утомленного жизнью жуира стал осматривать комнату. Васисуалий, тяжко бухнувшись с подоконника, пошел к Прошке. Федя попытался преградить Васисуалию путь, но тут Прошка сам неуловимым таким броском оказался между ними.

Несколько минут — в абсолютной тишине — они фехтовали глазами. Не знаю, о чем договорились, но только Прошка двинулся к окну, по пути огрел лапой Дусю (просто так, для порядка) и прошелся вдоль трех кусков кошмы, на которых — у каждого свое, и ошибок здесь не случалось — были спальные места кошек. Прошелся — и вернулся ко мне. Встал около ноги, глянул уголовно и хриплым мявом что-то сказал. Ну, я положил четвертый кусок. Во время этой процедуры Прошка неотступно следовал за мной, а затем улегся на кошму. Троица старожилов обступила его, но он закрыл глаза, и все тут.

Я сам кормил кошек. Во всяком случае, стремился к этому. После того, как вхождение Прохора в коллектив завершилось мирно (что следует считать чудом, так как обычно лидерство добывается в длительных боях), я взялся за кормление.

Выглядит это просто. Вытаскиваю я из специальной сумки мясо или рыбу, нарезаю довольно крупными кусками, окликаю кошек (по старшинству) и раздаю порции. В принципе ничего хитрого нет, важно лишь, что я это делаю. Ну так вот, вынул я из сумки кусок конины килограмма на полтора и тут же — черт! — то ли бросил его, то ли у меня его вырвали. Рука в крови. Это Прохор стрелой вылетел из-под батареи (все видел, оказывается, хоть и притворялся спящим) и, сбив по пути Дусю и Федю, через мгновение висел у меня на руке. В следующее мгновение он, видимо, решил оставить руку на завтра, а мясо взять на сейчас. И тут же около моей ноги, придерживая здоровенный кусок одной (!) лапой, издал такое рычание, как будто незадолго до этого тигра проглотил.

Как я его не пнул, не знаю. Может, это жуткое рычание меня затормозило. Может, эта фантастическая молниеносность. А может, жалость. Ведь не от хорошей жизни — от голода он так бросился на еду. Отнять у него мясо я не пытался и решил, что других, так и быть, покормлю рыбой.

И тут я сделал ошибку. Я бросал куски рыбы не очень далеко от Прошки, и он, не теряя контроля над мясом, все их подобрал. Может, потому еще у меня так нескладно все вышло, что рука болела и я торопился закончить кормежку, чтобы заняться собой. Но тут уж мне стал так интересен творимый Прошкой спектакль, что я и про боль забыл. Зачем ему столько? И он мне объяснил, зачем. Широко расставив передние лапы, сцепленные в рыбу, и непрерывно урча, он тут же съел жуткое количество мяса, но и наевшись, от остатков мяса и рыбы не отошел. Сидел и смотрел на остальных.

Спустя некоторое время к Прошке подошел — кто бы вы думали? — Васисуалий! Видимо, полагал, ему воздастся за то, что первый признал Прошку. И ему воздалось. Прошка с такой зверской силой врезал ему по морде, что Васисуалий, кот едва ли не в полтора раза крупнее (во всяком случае, толще и мордастее), на ногах не устоял.

И тут Дуся, уже битая Прошкой неуёмная Дуся, опять подкатилась к Прохору. И получила мясо.

Своей корявой походочкой подкрался Федя — и был одарен рыбой. После чего Прошка ушел на свой кусок кошмы. Васисуалия он, так сказать, «вычислил». Последнему — что останется. Тогда-то до меня и дошел смысл происшедшего. Прошка не только за ничтожное время установил свое безоговорочное главенство в коллективе, он еще и установил иерархию отношений (точнее, отношения, своего отношения). Но это не все. Произошло большее. Теперь уже не я, а он, Прохор, раздавал еду. Он стал не только вожаком. Он стал хозяином.

«Ладно,— думаю,— завтра разберемся».

Назавтра я доставал корм с большой осторожностью, готовясь бросить его едва ли не от уровня груди — этот черт патлатый опять прыгнул на меня! Снова боль, но еще больше обида. И злость. В конечном счёте мне с ним работать! Я решил навести порядок, но как это сделать с таким исчадием?!

Уж не знаю, как меня осенило, но я ударил Прошку. Не сильно, но вероломно. Говоря ласковые слова. И в результате отшвырнул от корма. Кот с диким ревом кинулся на меня, но теперь уж меня так запросто переиграть было нельзя. Я слова опередил его.

Борьба длилась недолго. Он остановился. Замер в метре от меня, и только взгляд стал таким напряженным, ну прямо жег. Пауза длилась около минуты, после чего Прохор, не отрывая от меня глаз, медленно пошел ко мне. Я убрал руку от корма. Он начал есть. Без рычания, И тут я погладил его. Он прервался, глянул на меня, сказал: «Мрм»,— и снова за дело. Честное слово, словно камень свалился у меня с души.

При следующей кормежке порядок был таков. Я вытаскивал еду. Прошка мотался по полу, как ртуть, или, точнее, как кусочек натрия по поверхности воды. Глядел кот на мою руку и своими стремительными перемещениями отслеживал ее движения, глухо урча и даже словно постукивая чем-то, лапами, наверно. И захватывал все куски. Раздавал: Дусе, Феде, Михалычу — что достанется. Доставалось-то всем вволю, но Прошке важен был порядок. Я не лез в эту его жизнь, тем более что на меня он теперь не посягал и, более того, разрешал себя трогать во время еды. Я даже мог взять у него мясо или рыбу (я не преступал закон и изъятое всегда возвращал Прошке же, не внося сумятицы в умы его вассалов). Он видел это. Он, кажется, видел и понимал все.

Спустя некоторое время подошла и Прошкина очередь пройти через вживление электродов. Я, видимо, был уже неравнодушен к этой бестии и не без волнения шел на этот шаг. Что будет с группой, пока Прошка будет слаб? Оперировал после утренней раздачи еды (в общем-то в нарушение принятых норм). До вечера Прошка спал. Что было ночью, я не знаю, но уже утром следующего дня этот дьявол стоял посреди комнаты и вершил порядок.

То ли оттого, что ему в тот день досталось больше ласки, то ли еще по какой причине, но наши отношения из формальных: хозяин главный — хозяин прайда — вассалы стали меняться. Мы с Прошкой подружились.

Как он понимал человеческую речь! Например, иногда Прошка забирался на стул, что вообще-то не разрешалось. Нравилось ему на стуле или особенно в моем кресле лежать. Может, кошма ему не подходила из-за того, что она как у всех? Ну вот, заберется он на стул, а я ему: «Прохор, слезь со стула!» Имя свое, кстати, знал в любых модификациях, хотя до этого, скорее всего, и понятая-то не имел, что он Прошка или кто-нибудь другой, а не просто «Я». Итак, «Прохор, слезь со стула!». Слезет, начнет шататься по комнате. Или при тех же обстоятельствах: «Прохор, иди на место!» Слезет, пойдет на кошму. «Проша, опять забрался! Иди ко мне, поговорим». Идет (я сижу перед мини-ЭВМ), садится рядом. Эти минуты, как и наши разговоры, Прошка очень любил. Вообще проявлял интерес к моим манипуляциям вокруг анализатора. Сидел около меня подолгу, переводя взгляд с экрана на мои глаза, а с них на руки, занятые клавиатурой. Тут-то мы и разговаривали. Не могу, к сожалению, подобрать сочетания звуков, которые бы соответствовали Прошкниым высказываниям. Одно скажу: он не повторился — и впечатление диалога было полнейшее.

Да, еще одна важная деталь. Не помню, чтобы он хоть когда-нибудь мурлыкал.

Для экспериментов, в которых участвовала эта четверка, киса помещалась в такой ящичек из плексигласа, по размерам примерно соответствующий кошачьим. Понятно, что кошки не рвались в этот ящик. Приходилось, так сказать, «помогать» занять рабочее место. Само собой, после эксперимента киска поощрялась чем-нибудь особо вкусным, но чтобы идти в эту неудобную коробочку после слов: «Ну что, Проша, пойдем поработаем», — это надо было видеть. Вообще-то эти слова говорились всегда, когда кота брали на руки, чтобы отнести к этой самой колыбельке, но однажды, после нескольких уроков, я случайно сказал их чуть раньше. И тут Прохор встал с кошмы и направился к рабочему месту. Думаю, не надо объяснять, что другие коты в ответ на такое предложение и ухом не вели.

Теперь самое главное.

Кроме опытов на таких кошках, как Прохор, Дуся или Федя (эти опыты называются хроническими), были у нас и так называемые острые эксперименты. Длятся они всего один день и направлены на поиск таких закономерностей работы мозга, которые иначе как при работе на открытом мозге не выявишь.

Научный поиск не доказательство теоремы. Удачи бывают редко — и нужно быть экспериментатором, естествоиспытателем, чтобы понять, как сильна может быть жажда повторения яркого результата. Нужен, просто необходим еще один опыт! А кошек в виварии — я это знал— нет. И вот тут — так уж все совпало — неутомимый вахтер принес какую-то не трехшерстную, а прямо-таки разноцветную кошку. На мой взгляд, изрядную замурзайку.

На мой взгляд, но не на Прошкин.

Это была настоящая любовь с первого взгляда. Я не знаю, что было бы со второго. Не дошло дело до этого.

Прошка буквально оцепенел. Вы видели когда-нибудь глаза влюбленной кошки? Я видел. А если это Прохор — представляете метаморфозу!

Это пестренькое существо ничего не заметало. Ничего эта случайная гостья не поняла, а Прошка смотрел на нее — как бы это точнее сказать? — как на икону. Встревожилась Дуся. Попыталась вмешаться в это безобразие, но, получив пару затрещин, ретировалась. Васисуалий отказался от заоконного пространства и уставился на Прошку и эту красотку, которая даже имени-то не имела, да и не успела получить.

Черт возьми! Все всё понимали, и только она одна — нет! Впрочем, я — тоже. Мне, видите ли, необходимо было проверить результаты опыта! Сейчас, спустя время, можно осуждать меня, да я и сам нередко казню себя. А ведь в нужно-то было всего-навсего выпустить эту пару на волю. Думаю, они бы решили свою судьбу лучше, чем у меня с ними получилось... Правда, все это я теперь говорю... Я, многому у Прошки научившийся. В то же утро один из главных уроков моей жизни был еще впереди.

Надо сказать, что кошки наглухо лишены, как бы это сказать, стадного чувства, что ли. Ну, например, грачи или вороны волнуются, когда их собрат попал в беду. Стараются помочь. Не то у кошек. Вы можете давать одной кошке эфирный наркоз — не очень эстетичная процедура, к сожалению,— а другая кошка в этот момент будет мурлыкать и тереться о вашу руку. Ту руку, что держит эфирную маску! Кошка может запрыгнуть в экспериментальную камеру и спокойно созерцать животное, находящееся там в специальном стоике. Совершенно не волнует кошек и смерть собрата. Во всяком случае, таким выглядит кошачье поведение.

Прошка более чем за полугодовое проживание у нас видел многое. И не реагировал. Но надо было видеть Прошку, когда я давал наркоз его возлюбленной!

Легко, как это ни странно, описать выражение собачьей морды, но как описать кошачью, если, предположим, кошка плачет? Если кошка страдает. И не от боли физической. Как же это сделать, тем более если речь идет о Прошке? Он стоял в метре от меня и, как раньше писали, со смертной тоской смотрел на происходящее.

После операции я устроил перерыв для кормления. Прошка ко мне не подошел. Растерявшаяся свита его не знала, что делать.

Крепко был вбит порядок а их головы, и вдруг все изменилось. Постепенно кошки все-таки начали есть, растащив еду по укромным уголкам. Раньше, получив еду от Прошки, они ели открыто. Но мне было не до этих тонкостей. Я занялся Прошкой. Не принял он от меня еду...

Кот отказался есть, но видно было и большее. Он отказался от жизни. Нет, Прохор не заболел. Душа у него не выдержала, и он не угасал, отказавшись от еды и какого бы то ни было общения. Он сгорал. Он просто-напросто не мог и не хотел жить без нее. Тем более в этой комнате. Может быть, и потому, что я был рядом.

На третий день вечером Прошка уже не смог спуститься из своей явной тайной обители. Он упал.

После историк с Прошкой я далеко не сразу смог продолжить экспериментальную работу. И все-таки продолжил...

Но следующий рассказ не связал с лабораторией и экспериментами. Он посвящен кошке, жившей дома и имевшей отношение к науке только благодаря своему необычному имени.

Аксон

Коту восемь лет. Он живет в квартире моего хорошего знакомого, где я частенько бывал. Знакомым — нейрофизиолог. Отсюда и кличка кота, так как аксон — это нервное волокно. Восемь лет — возраст для кота более чем зрелый, Аксон же выглядел чистой воды подростком. Веселым, игручим, даже заигрывающимся порой. Дело в том, что ничего, кроме квартиры, где живет, и людей, что в ней бывали, Аксон в своей жизни не видел. Не будучи отягощен семейными да и вообще жизненными заботами, взрослым он так и не стал. Такое, знаете, очаровательное, пушистое, с очень мягкой, очень черной матовой уютной шерстью существо.

Квартиру, в которой живет, кот явно считал своим гнездом. После ухода гостей, которые нередко бывали в этом хлебосольном и симпатичном (в первую очередь, конечно, своими хозяевами) доме Аксон оставлял у порога маленькую такую лужицу. Как бы закрывал визит, стирая следы чужака, причем процедура эта отнюдь не была автоматической. Так, спустя некоторое (совсем не малое) время нашего знакомства я узнал, что вчера после моего ухода Аксон обнюхал прихожую и не стал маркировать мой уход. Его поведение однозначно объясняло суть дела: отныне он считал меня своим. И, знаете, было лестно.

Однажды в квартире появилось зеркало. Обычное такое, но довольно большое для настольного. Ну, кот прыгнул на стол, чтобы обследовать новинку. Чувствовал он себя в квартире хозяином, так что сразу его никто не шуганул. Подошел Аксон к зеркалу и увидел... супротивника, похоже, увидел. Во всяком случае, поведение Аксона выглядело именно так.

Аксон изобразил угрозу. Противник ему ни в чем не уступил. И поехало представление в жанре пантомимы. И вдруг посреди спектакля, наполненного разного рода финтами, лозами и уловками, Аксон, сочинив некоторый отвлекающий маневр вроде обманного движения в боксе, рванул за зеркало.

Вновь оказавшись перед зеркалом, он уже выглядел несколько ошалевшим. Уж как он был быстр, а противник оказался еще быстрее. Но — это же с ума сойти! — исчезнув, как дым, он вновь обнаружился перед Аксоном, как только тот вернулся к этой идиотской плоскости.

И вот тут произошло нечто совершенно невероятное. Кот медленно-медленно приблизился к зеркалу. Какое мужество ему, наверно, понадобилось — ведь и противник приближался к нему! Почти прислонившись к поверхности стекла, Аксон вдруг быстро помахал лапой за зеркалом!

Никого!

Кот буквально обалдел. На морде его было такое изумление, даже и страх, пожалуй, что не рассмеяться было уже невозможно. Аксон ничего не слышал. На неверных, подгибающихся лапах он добрался до края стола и, неловко свалившись, все так же полу ползком забился под диван. И не показывался оттуда до позднего вечера.

Со временем, однако, Аксон вполне освоился с зеркалом, оценил свою внешность и частенько любовался собой, трогая лапкой свое изображение.

Барсик (тамбурмажор)

Проявления кошачьего ума многообразны. Упорства, впрочем, тоже.

Хорошо, если где-то пристроился Барсик, который жил под нашими окнами более двух лет. Вот был кот! Чем-то Прошку напоминал. Умом, наверно.

Жили мы тогда на первом этажи, и у кухонного окна была крыша входа в подвал. Здесь-то мы и кормили бродячих кошек, не имея возможности пустить их в дом (у жены аллергия).

Пришел Барсик, как и другие, ниоткуда. Стали подкармливать и его. У нас на крыше этой и чашечки всевозможные стояли. Для питья, например. Через очень короткое время это был уже Барсик, настолько явно он среди других выделялся. Кот в общем-то обычный. Серый, пушистый (действительно, выходит, что-то общее с Прошкой можно углядеть). Примерно Прошкиного роста и веса. Обычный кот, а вот сразу обратил на себя внимание.

Говорят, красота в глазах. Или там еще в чем того же рода: цвете шерсти, например. Все это справедливо, конечно, но настоящая красота проявляется в движении. В поведении. Да и разве у человека не так же? Как нелеп бывает иногда стоп-кадр! Причем где? — в балете, в художественной гимнастике.

Барсик красиво двигался. В нем культура была видна. Порода. Уважение к себе. И к другим. Да и бывает ли уважение к себе без уважения к другим? И наоборот. Вряд ли.

Раньше Барсик, наверно, жил дома. Даже наверняка. Это было видно, например, по тому, как он ел. Понятно, что, встретив такое понимание с нашей стороны, Барсик пожелал сменить прописку. Перейти из ранга бродячих в ранг домашних. Что же, пришлось и ему нас понять... И он очень четко усвоил границу, до которой еще улица, за которой уже дом. Время от времени он испытывал нас. Поднимал лапу над брусочком на подоконнике, который служил этой условной границей, и поглядывал на нас, вроде как говоря: «А вот я сейчас вперед пойду». Для прояснения ситуации достаточно было определенным тоном сказать: «Барсик». И он очень ловко, словно иного и не предполагалось, ставил лапу снаружи. Укладывался там, подпирая боком границу, и самозабвенно мурлыкал.

Постепенно Барсик овладел подоконной ситуацией и незаметно, без особого шума словно бы очертил около окна зону, которая была его и только его территорией. Другие кошки туда не допускались. Не допускались даже ночью, потому что, великолепно развалившись, спал Барсик здесь же, под окном. Все тот же кусок кошмы был постелен и ему.

Однажды зимним вечером мы с женой шли из магазина с полными сумками. Около подъезда — Барсик. Увидел он нас, кажется, раньше, чем мы его, потому что мы-то его узнали, когда он уже двигался к нам своим танцующим шагом.

— Барсик! — полуудивленно-полуобрадованно сказали мы.— Ты что здесь делаешь?

Дело в том, что Барсик ходил на прогулки куда-то в другие места, не к подъезду. А мы так и вовсе общались с ним только под нашими окнами, куда он однажды даже мышь принес наверно, чтобы показать, что он не дармоед. И вдруг такая встреча.

Словно старого знакомого в другом городе встретить, он кажется много ближе, чем в обычных условиях, где, может, все и общение-то заключалось в строго риторическом вопросе: «Как дела?» А тут Барсик, уже два года почти наш личный кот.

Барсик приветственно выгнул спину, поздоровался, ласково мяукнув, и обследовал сумки, из которых пахло всякими разными вкусными вещами.

— Да, Барсик, — сказали мы, — будет вкусно. Приходи.

И Барсик убежал.

— Ну смотри, — сказал я жене, — сейчас ты увидишь, что такое кошачий ум. Помнишь, я тебе о Прошке рассказывал?

Когда мы вошли в кухню, Барсик был уже у окна.

Обращаю внимание читателя вот на что. О кошках говорят, что они привязаны не к хозяину, а к дому. Не знают, мол, они хозяина. Барсик знал нас. Знал самым настоящим образом. Ведь он никогда не видел нас в зимней одежде, во всех этих лохматых шапках, тяжелых пальто и т. п. И тем не менее узнал сразу, до того как мы с ним заговорили. И пошел к нам. Он знал, что мы те самые странные полухозяева, рядом с которыми он кормится. С которыми общается. У которых почти что живет.

И еще. Ведь Барсик убежал от нас после моих слов. И от нас и от наших сумок. А просто, свято выполняя правила игры, он быстро сориентировался в сути дела и понесся вокруг дома, чтобы опередить нас и ждать, вглядываясь в темную кухню.

Хороший был кот, славный, свой. Долго мы ждали его, когда он пропал. Не дождались.

Остается надеяться, что ему хорошо живется.

Кошки на природе

Говорят, что индивидуальность животных возникает, как проекция хозяина. Может быть. Даже наверное. Единственное, что в этой связи хотелось бы уточнить, так это то, что кошка (или собака) сама выбирает, что у кого ей брать. При такой постановке вопроса индивидуальность животных представляется вроде как несколько произвольной. Да и почему бы нет, если те же кошки вполне выживают и без помощи человека. Бок о бок с которым перед этим долго жили. Я при этом не имею в виду кошек вроде Василия Иваныча, живущих пусть и не с человеком, но все-таки рядом с ним. Нет, речь идет о кошках, живущих хотя и в небольшом, но отдалении от человека.

Например, в лесопарковой зоне Москвы неподалеку от Речного вокзала (не в лесу еще, но уже и в нескольких километрах от жилья) живет здоровенный серый кот. Выглядит он на удивление ухоженным. Шерсть великолепнейшая. Зверь ласковый, охотно вступает в контакт с человеком, но вот живет все-таки в лесу, добывая еду честной охотой (мы эту охоту видели — мастер!).

Судя по всему, родился и вырос он в обычной квартире, а вот кот из него получился все-таки леской. Несчастная судьба? Не думаю. Из леса его не выманишь. Проводит немного, и обратно. Так что, скорее всего, это одно из проявлений произвольной индивидуальности.

Они могут быть разными, такие воплощения.

Однажды мы с братом шли по лесу (по лесу уже, не по лесопарковой зоне). Лес был не очень далеко от одной симпатичной деревеньки в Ярославской области, которая с годами, по мере отъезда ее жителей в город, превратилась в дачный поселок. Шли мы потихоньку, грибы высматривали. И вдруг услышали «мяу». Перед нами — метрах в семи — стоял кот. Встретились мы глазами — он повернулся и побежал. Что уж на нас накатило, трудно сказать, но только мы, ничего не соображая, не разбирая дороги, помчались за ним. Он — впереди. Ровно так бежит, только дистанцию чуть увеличил, метров до пятнадцати. И держит ее на этом уровне. Мы за ним, но зачем? Какой инстинкт нас гнал, какую цель мы преследовали? Зачем мы бежали за ним? Не нужен он нам был, это уж точно. Разве что пообщаться, сказать сакраментальное «киска» и получить порцию ласки? Но какая может быть ласка после такой сумасшедшей гонки, когда еле успеваешь от веток уворачиваться?

А кот бежит, крупный, здоровый, белый с серым. И мы бежим, ждем, когда он выдохнется, хотя на самом-то деле этот бег занял считанные секунды. Меньше минуты — почти наверняка.

Выбежали мы к дороге, грунтовой лесной дороге, по случаю летнего зноя покрытой слоем пыли. Выскочил кот на дорогу, остановился, повалялся в пыли — выглядело все это озорным, веселым вызовом — и вдруг так врезал, что только мы его и видели.

Пришлось нам понять, что он просто играл с нами (что издевался, об этом как-то не думалось), завел куда-то, да и был таков. Оглянулись мы и на себя. Что и говорить, хороши мы были! Два взрослых человека, а как на нас подействовала обычная домашняя киса в лесу! А киска-то оказалась с секретом.

И, конечно, не случайно на обратном пути я рассказывал брату истории про кошек, ни одна из которых не повторяла другую.

Потому что одинаковых кошек не бывает.

Маленькое заключение

Прощаясь с пушистыми героями этих рассказов, мне бы хотелось подчеркнуть, что все они, кроме, может быть, Прошки,— это самые обычные кошки. Просто к ним повнимательнее пригляделись. Присмотритесь же и вы к своим друзьям, и тогда вы увидите в кошке, болтающейся под ногами в вашей городской квартире, маленькую своеобразную личность.

Читайте в любое время

Другие статьи из рубрики «Невыдуманные истории»




Портал журнала «Наука и жизнь» использует файлы cookie. Продолжая пользоваться порталом, вы соглашаетесь с хранением и использованием порталом и партнёрскими сайтами файлов cookie на вашем устройстве. Подробнее