Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

ОКРАИНЫ МОЕГО ДЕТСТВА

Доктор биологических наук И. КРЮКОВА.

И дым Отечества нам сладок и приятен.
А. С. Грибоедов

Фрагмент карты Москвы 1925 года.
Фрагмент карты Москвы 1925 года.
1926 год. Ирочка Крюкова под рождественской елкой. Через год или два елки как рассадник религиозного дурмана запретили. (Справа виден диван в стиле модерн, тот самый...)
1926 год. Ирочка Крюкова под рождественской елкой. Через год или два елки как рассадник религиозного дурмана запретили. (Справа виден диван в стиле модерн, тот самый...)
Ира (вторая слева) с мамой (сзади), тетей (слева) и сестрами во дворе дома в Брошевском переулке.
Ира (вторая слева) с мамой (сзади), тетей (слева) и сестрами во дворе дома в Брошевском переулке.
Такими домами был застроен Брошевский переулок в 1920-х годах.
Такими домами был застроен Брошевский переулок в 1920-х годах.
Дом 2/6 был самым высоким в Брошевском переулке. На месте кафе и гастронома в 1920-х годах располагалась аптека Мау.
Дом 2/6 был самым высоким в Брошевском переулке. На месте кафе и гастронома в 1920-х годах располагалась аптека Мау.
Стена и храм (справа) Покровского монастыря, многие годы служившего главной усыпальницей московского купечества. Теперь на месте монастырского кладбища - парк и стадион.
Стена и храм (справа) Покровского монастыря, многие годы служившего главной усыпальницей московского купечества. Теперь на месте монастырского кладбища - парк и стадион.
Эти дома в Брошевском переулке сохранились с XIX века.
Эти дома в Брошевском переулке сохранились с XIX века.
Калитниковское кладбище. Братская могила павших в Великой Отечественной войне. Мемориала жертвам репрессий на кладбище нет.
Калитниковское кладбище. Братская могила павших в Великой Отечественной войне. Мемориала жертвам репрессий на кладбище нет.
Иерусалимская церковь перестроена до неузнаваемости.
Иерусалимская церковь перестроена до неузнаваемости.

Мое раннее детство пришлось на 20-е годы прошлого века. Семья жила в Брошевском переулке (он до сих пор сохранил свое название) - это между заставами Покровской (по Покровскому монастырю, затем снесенному) и Спасской (по Ново-Спасскому монастырю на берегу Москвы-реки, ныне возрожденно му). Заставы уже тогда переименовали в Абельмановскую (в честь революционера Абельмана) и Крестьянскую. За Камер-Коллежским валом были сплошь деревянные дома, на весь переулок лишь два кирпичных в три этажа. Один из них - аптека Мау (по-видимому, немец ранее держал аптеку). Долго эта аптека сохраняла свое название: "пойду к Мау", "купить у Мау". "Удобства" хотя по большей части в домах были, но без канализации и водопровода, так что периодически появлялась благоухающая бочка с черпаком на телеге, и весь переулок знал, у кого сегодня чистят. В баню у Спасской заставы ходили семьями, со своими тазами. Бани назывались Римскими.

Бабушкин дом деревянный, но оштукатуренный, и в детстве я не могла поверить, что он не каменный. Когда-то при жизни деда, до революции, оба этажа (шесть комнат на каждом) занимала вся семья: дети разных возрастов и родители - степенные бабушка и дед. Будучи купцом, дедушка держал лесной склад. Под конец жизни, в 1917 году, торговал "хорошим товаром" - паркетом и другими подобными вещами. Вошел во 2-ю гильдию. Всем детям, кто хотел, дал образование. Во время революции прогрессивно настроенные массы стали крушить все подряд, сожгли и дедовы склады. Он сокрушался, недоумевая: "Зачем уничтожать хорошее? Я бы так все отдал".

Как раз перед, революцией дедушка задумал построить каменный дом, заказал проект архитектору. Не успел. И слава богу: все мало-мальски приличные дома по переулку к концу 1920-х годов отобрали у "чуждых элементов". А жильцов, в том числе и моих подружек, выслали в далекое неведомое Черкизово. Это было горестно и страшно.

Дедушка умер в 1918 году, за два года до моего рождения, и похоронен на кладбище Покровского монастыря, где был ему поставлен большой памятник из черного мрамора.

Вскоре после разрушения монастыря все памятники (многих поколений москвичей) вырыли и куда-то увезли. Не распилами ли с них облицовывались цокольные этажи правительственных учреждений (тогда как раз строилось новое здание ОГПУ)?

Землю разровняли и устроили на кладбище парк отдыха. Зимой заливали каток, и мы, уже школьники, ходили туда кататься. Каково было видеть моей глубоко верующей бабушке, что ее внучка катается на коньках на могиле своего дедушки!

Брошевский переулок - прямая дорога на городскую бойню. По булыжной мостовой грохотали подводы, накрытые рогожей. А еще это была дорога к двум церквам - Иерусалимской, красного кирпича шатровой церкви; в нее ходила бабушка, а под Пасху водила и меня (церковь снесли сразу после революции), и Калитниковской, при которой и ныне существует кладбище.

После смерти деда жизнь семьи сильно изменилась. Бабушку записали в "лишенцы" - лишенный избирательных прав нетрудовой элемент, домовладелица. Дети выросли, разъехались, и бабушка сдала жильцам весь первый этаж. Там поселились три семьи.

Одна - вполне благопристойная семья бухгалтера с большой охотничьей собакой Альмой: он был еще и охотником. Его жена, тетя Лиза, - портниха весьма местного значения, а их сын Жека, мальчик моего возраста, - неизменный участник наших игр.

Во второй квартире жила красивая злая старуха, по-видимому, "из бывших", со своей племянницей, старой девой, которую, по слухам, бивала. Старуху эту мы, дети, боялись и не любили. Она выпускала погулять своего черного кудлатого пуделя Муфку и частенько вступала с бабушкой в религиозные диспуты. Вспоминаю ее гневно сверкающие глаза, всегда призывающие к карам за какие-то прегрешения по духовной части. Моя кроткая бабушка-христианка ей слабо возражала. Муфку мы любили, своих собак у нас не было, была только кошка, которую за полную безликость так и звали "серая кошка".

Хорошо помню колоритную семью Шершовых. Это было подлинное "дно": в большой комнате и кухне с русской печкой всегда что-то кипело, ужасно пахло, бегали дети, а позже и внуки, все истошно кричали друг на друга. Отец семейства - Семен, по прозвищу Сенька-граммофонщик (чинил граммофоны, а в промежутках пьянствовал). Вечно пьяный, оборванный и грязный, он был ко мне очень дружелюбен. Помню его добрые глаза, какие-то ласковые слова. Кончил он плохо, по пьянке. Подробностей не помню.

Старший его сын уже посидел в тюрьме за воровство, а две старшие дочери, одна просто красавица, вечерами, сильно накрашенные, куда-то исчезали...

Среднюю их дочь Клашу, сопливую, вшивую и косноязычную (Каську), я обожала. Мы были одного возраста, примыкал к нам и Жека, но Каська была превыше всего. Играли у нас, в большой комнате ("маленькой зале"), бесконечно. А когда мне наряжали елку, мы садились на пол на ковер, и это было счастье. Однажды после визита Каськи обнаружили, что развешанные на ветвях крымские яблочки обгрызаны со всех сторон.

Зимой в отпуск приезжал мой отец Николай Иванович Латышев, позднее известный паразитолог, член-корреспондент Академии медицинских наук. Тогда он был военным врачом в госпитале в Ташкенте. В Москве встречался с коллегами, катался на лыжах: прямо от нашего переулка по пути к церкви и на кладбище лежала огромная заснеженная поляна.

К Новому году покупали подарки у "Мюра" (знаменитый тогда магазин "Мюр и Мерилиз", ныне ЦУМ на Петровке). И моей Каське обязательно тоже - чулки, рубашонки: не мог мой отец созерцать огромные дырки на ее чулках и кофтах. Подаркам она радовалась, но не проходило и недели, как такие же дырки сверкали на новых чулках. Хотя уже начался НЭП, жили скудно, перед НЭПом совсем было плохо (я-то этого не чувствовала, для меня все на Спасском рынке покупали). Отец прислал бабушке денег на покупку козы. Ее купили и водворили в маленький сарайчик во дворе. Меня стали поить молоком. Помню обсуждение этого события у Шершовых: "Вот почему Ариша-верховая (мы жили на втором, хозяйском этаже) такая румяная, хорошая? Потому что она козлиное молоко пьет". Вероятно, это самое "козлиное" молоко действительно укрепило мое здоровье: родилась-то я в голодном 1920 году. Впрочем, каждое лето меня отправляли к бабушкиной старшей дочери в маленький уездный город Лихвин на Оке. Она вышла замуж за уездного врача Ф. И. Лисицына, основавшего там больницу, которая стоит и поныне. У Лисицыных было большое хозяйство с садом.

В нашем переулке ютились и другие мелкие ремесленники. В доме напротив жил картузник, с его дочкой, тоже Клавдией, мы дружили. За стенкой бабушкиного двора находилась фабричонка костяных пуговиц: когда привозили "сырье" - неотмытые кости, во двор лучше было не выходить, такой шел от них смрад. Ходили разносчики, выкликая нараспев: "Кавказская шаркварва-а-а-а..." - род сахарной ваты. Мне давали пятак, и я получала вожделенный кулек. Некоторые старьевщики были с творческой выдумкой. По переулку из конца в конец разносилась песня (первые строчки не помню): "Ой вы, бабы, ой вы милки, собираю я бутылки". Со смехом, но выносили: реклама - двигатель торговли. Приходили и китайцы. Их почему-то дразнили: "Хoдя, соли нада?"

У бабушки всегда жили племянницы и племянники, крестники из европейских городов и из Сибири. В то смутное и неустойчивое время они приезжали учиться, искать работу, а некоторые приживались у нас на долгие годы. Одна комната так и называлась: "комната мальчиков", туда я частенько забегала. Однажды, года в три, я совершила неслыханное злодеяние: мой двоюродный дядя Валентин (Тинка, как его называли взрослые), в ту пору студент Межевого института, готовил дипломный проект. На столе были разложены листы с чертежами: завтра защита. Я в своем неизбывном любопытстве и резвости посмотрела на эти непонятные картинки, взяла пузырек с тушью и аккуратненько вылила ее на весь проект. Сама я не помню этого эпизода, но у взрослых он запечатлелся: не произнеся ни слова, Тинка снял испачканные листы, наколол новые и принялся чертить. Он чертил всю ночь! Но не помню, чтобы я понесла какое-нибудь наказание.

Вся семья вместе с "мальчиками" и племянницами вечером садилась за большой стол в столовой - комнате с бабушкиным иконостасом, традиционными тропическими растениями у окон и большим книжным шкафом, за стеклом которого размещались всякие портреты - семейные, дочерей-гимназисток в форменных платьях в одиночку и группами, племянников-крестников в студенческих тужурках...

Я любила эти сборища за столом. Особенно на Пасху и Рождество, когда пекли что-нибудь вкусное. И, по-видимому, иногда досаждала взрослым. Тинка (ох уж этот Тинка!) тогда говорил: "Ариша, пойди, посмотри, не грызет ли Тузик ножку у стола?" (позднее я прочитала это же у Веры Инбер). И хотя я знала, что никакого Тузика у нас нет, "покупалась" сразу и шла смотреть. Однажды, вот так удалившись из-за стола, я зашла в кухню и остолбенела: людоед-великан из книжки про Мальчика-с-пальчика в издании Сытина по пояс всунулся в зев нашей русской печки! Одет он был, как в той книжке: желтые высокие сапоги, ярко-синие штаны и рубаха в красную и розовую полоску навыпуск. Онемев от ужаса, я тихо вернулась в столовую. Кажется, я даже что-то сказала, вроде: "Там великан". Но на это никто не обратил внимания. Вот такая галлюцинация. До этого раньше, года в два с половиной-три, я также вдруг увидела, как из стены прямо из обоев выдвинулась волчья голова и стала медленно поворачивать ко мне морду. Я забилась под одеяло. Потом голова исчезла. Видно, все не так просто с изобильным детским чтением в нежном возрасте. А я так любила, когда мама вечерами мне читала.

Вспоминаю домашние музицирования, моя любимая тетя Лёля (я называла ее Нень) - за роялем, а ее братья - Тинка и Лёка, один со скрипкой, а другой с нотами в руках (тенор!), пытались организовать трио, уж как бог на душу положит.

Но однажды я застала тетю Лёлю, всегда такую веселую и приветливую, безутешно рыдающей в подушку. Я стояла перед ней, растерянная, пока мама не увела меня: "Не мешай, ей очень плохо. Видишь кольцо на пальце? Оно ей очень давит". Уже потом, будучи взрослой, я поняла эту метафору: любимый ею человек погиб во время Кронштадтского мятежа. В тот день, по-видимому, она и узнала о трагедии.

В годы моего детства вокруг домов были заборы, но мы собирались компаниями, играли по всем дворам в казаки-разбойники, в прятки, с девочками водили хороводы под песню "в этой корзиночке много цветов, я набрала их из разных садов". Затем водящий выбирал себе цветок, который становился в круг, - и так бесконечно. Прыгалки, классики - это все весной. Немудреные игры на воздухе учили нас общению друг с другом и каким-то спортивным навыкам: ведь прыгали через веревочку, бывало, по часу и более. Правда, кроме Жеки, никто из мальчишек не принимал участия в этих играх.

Подростки постарше развлекались по-другому. Помню такую сцену: барышня стоит у ворот своего дома, а парень - у своего, через дом. Что-то, видно, не поделили. Он ей - на всю улицу: "Параституция-а-а-а!!!", а она ему в ответ все по-непечатному, по-непечатному...

Такая вот у нас была жизнь в Брошевском переулке за Камер-Коллежским валом.

Еще отмечу примечательную особенность нашей семьи - бережное отношение друг к другу. Мои мама и тетки были начисто лишены того, что теперь так захлестнуло всех: вещизма. Они отличались редкой терпимостью к изменившейся жизни, не вспоминали с тоской: "Ах, как мы одевались, как красиво мы жили!" Когда мне было лет семь, у бабушки описали и увезли за долги по налогам всю уцелевшую мебель - два письменных стола карельской березы, диван в стиле модерн, трюмо с подзеркальником и что-то еще. Для меня это стало катастрофой мира моего детства: сколько игр переиграно на этом диване, сколько нарядов принцесс и фей придумано перед этим зеркалом! А мама сказала: "Ну и что? Чем тебе этот диван так дорог? Это плохой стиль - модерн начала века". После революции этот стиль был не в моде. А теперь, когда я иду мимо творений Шехтеля (особняк Рябушинского, дом Морозовой и т. д. как раз в этом стиле), я вспоминаю ее слова и удивляюсь: действительно, тогда они имели другие идеалы и стремления.

Мама работала педиатром и весь день по вызовам оказывала помощь на дому, а в Первую мировую она сопровождала санитарный поезд. Тетя училась во ВХУТЕМАСе - по росписи фарфора. Происходящие в стране события они воспринимали как-то спокойно, без нервов. Только бабушка однажды дала понять свое ироническое отношение к действительности. Пытаясь разбудить старшего сына, она пропела ему: "Вставай, проклятьем заклейменный". Он вскочил с негодованием: "Мамаша, да вы что? Да нас же расстреляют!" - "А что, - говорит, - ведь это ваш гимн".

В восемь лет меня отдали в школу - известную в Москве бывшую гимназию г-жи Лебедевой. Там когда-то учились и мама, и мои тетушки. Действительно, школа была очень хорошая, со старыми крепкими устоями. Находилась она на Таганке, откуда начинался "город" (так и говорили: "поеду в город"). Теперь и я приобщалась к городу из своего захолустья.

Но я должна добавить еще один эпизод. В третьем классе (или в четвертом?) после школы мы с группой приверженных мне мальчиков имели обыкновение шататься по переулкам и бульварам нашего района. Домой идти не хотелось. И вот ранней осенью - это было настоящее "бабье лето": синее небо, солнце, золотые листья, тепло - ребята предложили пойти на Калитниковское кладбище. В тот еще достаточно патриархальный век мне ничто не угрожало. Погуляли по кладбищу. Мальчики мне говорят: "Пойдем подальше, мы тебе такое покажем!" Пришли в конец кладбища. Пустая широкая поляна с взрыхленной в комьях землей, вьются мухи - нехорошие, мясные, со спинкой, переливающейся зеленью. "Знаешь, что здесь? Сюда мертвецов привозят целыми грузовиками - вот он видел". - "Да, я видел, - говорит, - вываливают в ямы и забрасывают землей. Одну женщину прямо подцепили и бросили".

Ну как же я не ужаснулась и не задалась вопросом, откуда же их привозят так часто и в таком количестве? И женщин? Это было что-то такое, что осмыслить в наши десять лет мы не могли. А потом, после 1986-1987 годов, когда появились сообщения о массовых расстрельных захоронениях в Бутове, под Орлом и во многих других местах, я вспомнила нашу ту прогулку по кладбищу в 1930 году (может быть, в 1931-м). Вот что это, оказывается, было! Но 1930-е - 1931-е годы? Так рано? Да. Так рано.

Уже давно застроен панельными домами Брошевский переулок. Не стало переулков, которыми я ходила в школу, вместо них возникли магистрали с многоэтажными домами; проложены Рязанский и Волгоградский проспекты... но отчего я во сне так часто вижу те дворы, поросшие травой и одуванчиками, и убогие деревянные домики моего детства?


Случайная статья


Другие статьи из рубрики «Из семейного архива»