Эта опасная коллекция

Почему быть ботаником — это не обидно, а интересно, и почему ботаники ходят по лезвию ножа, рассказывает Эдуард Гарин, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Института биологии внутренних вод им. И.Д. Папанина РАН.

— Эдуард Витальевич, перед нами коллекция растений, внешне мало отличимых друг от друга. Чем они интересны?

— В данном случае перед нами манжетки, это достаточно сложная группа, слабо изученная во многих регионах, в том числе и на территории Ярославской области. Листовые пластинки по своей форме напоминают манжеты, отсюда и название. Сложность их определения в том, что местные виды морфологически слабо различимы, особенно в полевых условиях, но на самом деле это действительно разные виды, и понять это может только специалист.

— Как вы это понимаете? Делаете генетические тесты?

— Пока, к сожалению, мы работаем только с морфологией. Традиционно манжетки различаются по направлению волосков на стебле и черешках листьев, по форме листовой пластинки, степени и глубине разреза лопастей и так далее. На сегодняшний день в мировой флоре известно без малого 600 видов манжеток, а на территории Ярославской области, полагаю, что заметно больше 30, но работа по выявлению регионального списка видов ещё не закончена.

— То есть существуют такие, которые ещё не обнаружены и не описаны?

— Какие-то виды приводятся для других регионов. Я же надеюсь выявить более полно их разнообразие для флоры Ярославской области. Но, вполне возможно, что будут какие-то свои виды. И да, описание новых для науки видов манжеток продолжается в настоящее время.

— Почему важно их изучать? Чем этот цветок уникален?

— Этот род имеет большое значение в луговых сообществах, хотя он не единственный из тех, что находятся в сфере моих интересов. Как сотрудник лаборатории высшей водной растительности я изучаю водную флору, а дополнительно для своей диссертационной работы беру ещё и наземные растения. Среди наземных растений очень много групп, достаточно сложных для определения, но без которых ни одна инвентаризация флоры не будет полной. Я имею в виду тополя, шиповники, манжетки, одуванчики, ястребинки и ястребиночки...

Один из видов рода манжетки (Alchemilla). Фото Эдуарда Гарина.

— Ястребинки и ястребиночки – это тоже разные растения?

— Да, совершенно верно, это два разных рода. У них разный тип апомиксиса – то есть, особый способ размножения, при котором зародыш развивается без оплодотворения, у них разное строение семянок и так далее. Вообще мне представляется важным вопрос максимально полной инвентаризации региональной флоры, а также распределения видов по административным районам.

— А это вообще возможно – провести полную инвентаризацию на территории того или иного региона?

— Это действительно очень сложно. Даже, я бы сказал, совершенно невозможно, потому что необходимо посещать одни и те же места весной, летом и осенью. Кроме того, необходимо знать все группы организмов, что невозможно для одного человека. В ходе полевых исследований большую роль играет целый ряд факторов, например, таких, как психоэмоциональное состояние исследователя – выспался или нет, может, какие-то семейные неурядицы, – и уже внимание не то, нет куража, как следствие – меньше учтено видов.

— Каким образом это влияет?

— Страдает внимание. А ещё очень высока роль вероятности. На днях я вернулся с полевой практики на биостанции, где помимо основной работы преподавателя также обследовал сеточным картированием эту территорию. Это когда вся территория разбивается на ячейки одинаковой площади, и для каждой ячейки составляется полный список флоры. В двух местах, выбирая, перелезть через поваленное дерево или обойти его, я перелезал, и оба раза находил между ветвями редкие для территории биостанции виды растений. В частности, баранец обыкновенный. Это единственная на тот момент точка на биостанции, где он встречается. Если бы я стал обходить это дерево, а не перелезать через него, то я бы это растение не нашел. Другой случай – большая поваленная сосна, которую я тоже решил перелезть, и нашел между ветвями два небольших куста крыжовника.

— Откуда они там?

— Скорее всего, попал из культуры, занесли птицы. Но для флоры интересны вообще все виды – из культуры они занесены или местные. Так вот, если бы я обходил дерево, то я бы их не заметил. То есть вероятность имеет очень большое значение при флористических работах.

— Доводилось ли вам открывать новые виды растений?

— У меня была одна интересная находка, водоросль, которую наш коллега Василий Вишняков потом описал как новый для науки вид.

— Почему так важно описывать все виды растений, которые растут на той или иной территории?

— Инвентаризация региональной флоры необходима для выявления редких и угрожаемых видов для формирования региональных Красных книг и обоснования сети особо охраняемых природных территорий. Благодаря ей создаётся основа для долгосрочного мониторинга динамики флоры под воздействием климатических и антропогенных факторов. Не менее важны и чернокнижные виды.

Эдуард Гарин. Фото Андрея Афанасьева.

— Что это такое – чернокнижные виды?

— Это инвазивные виды, которые распространяются на территории и зачастую приносят немало вреда как местным растительным сообществам, так и народному хозяйству. Из этой группы – всем известный борщевик Сосновского, клён американский, золотарники канадский и гигантский и целый ряд других видов.

— У вас собрана огромная ботаническая коллекция, которая занимает целую комнату. Сколько здесь единиц хранения?

— Собирать гербарий я начал с 1994 года. Сначала, как студент биологического факультета ЯрГУ, я все сборы передавал в фонды университетской коллекции, потом перешёл на работу в институт и, естественно, весь материал передавал сюда, в обоих гербариях стал одним из крупнейших фондообразователей. Но потом я занялся инвентаризации флоры Ярославской области, и мне необходимо было собирать её наземных представителей, которых в фонды институтского гербария передавать в таких объёмах крайне нежелательно, потому что тогда наш гербарий водных и прибрежно-водных растений потеряет свою уникальность.

— И тогда вы стали создавать свою собственную коллекцию?

— Да. Основу её составила коллекция альпийской и декоративной флоры, которую я привёз из Кисловодска. Также были и подарки от знакомых и коллег, которые привозили экспонаты из других регионов как России, так и бывшего Советского Союза. Что-то я собирал по выходным в поездках с семьёй, что-то на вечерней прогулке. Продолжаю в свободное время собирать и сейчас. В отпуске в прошлом году был на Тамани, большую коллекцию собрал и на территории Ямало-Ненецкого округа, хотя такие материалы остаются непрофильными и в моей коллекции. Но они расширяют представления о флоре разных регионов нашей страны – здесь степные, таёжные виды сосудистых растений, а также мохообразных и лишайников. В какой-то момент я пытался создать НКО по изучению биоразнообразия Ярославского Поволжья, зарегистрировал гербарий и получил международный акроним, но по целому ряду причин задумка пока не удалась, и гербарий в настоящее время продолжает функционировать как частное собрание, но это его не конечный статус. На сегодняшний день в коллекции более 27 тысяч единиц хранения, ещё несколько тысяч дублетов я разослал в другие гербарии.

— То есть даже в отпуске вы продолжаете работать над созданием коллекции? Как к этому относятся ваши домашние?

— С пониманием. Если говорить, например, про Тамань и Уренгой, то это были хоздоговорные работы. Чтобы иметь возможность работать по любимой специальности, мне приходится брать дополнительную подработку. Оклад в 34 тысячи рублей – это не та сумма, на которую можно позволить себе объезжать регион и собирать материал, в том числе для диссертации. Прокладка линии электропередач, реконструкция нефте- и газопровода, выделение зон особого хозяйственного использования, паспортизация особо охраняемых территорий требуют экологической экспертизы. В этих экспедициях я выступаю в качестве ботаника-водителя. В первую очередь мне нужно составить список флоры, отчёт о наличии краснокнижных видов, размерах их популяции, указать конкретные точки обитания этих видов, потому что при прокладке линейных объектов, в частности линии электропередач, эти популяции могут быть уничтожены. Их нужно либо пересадить, либо выплатить компенсацию.

— Зачем вообще нужны эти обширные ботанические коллекции? Они как-то используются в повседневной работе учёного?

— Несомненно. Наша работа требует постоянного и многократного к ним обращения. Даже самые, казалось бы, обычные виды необходимо собирать регулярно и повсеместно. Меня ещё мой научный руководитель Владимир Гаврилович Папченков так учил: пришёл на новую точку – собери по максимуму всё, что видишь. И я неоднократно убедился в правильности этого подхода. Казалось бы, знаю эту группу, но, разбирая гербарий, вдруг отмечаю, что было что-то пропущено, что-то в поле не заметил. Усталость сказывается, яркое солнце... Или, наоборот, работал в сумерках, что-то пропустил. Плюс выходят новые таксономические обработки. То, что мы считали одним видом, оказалось, что это несколько разных видов. Яркий пример – сфагнум магелланский. Это легко узнаваемый мох, который нередко встречается на болотах. Часто ли этот банальный вид собирали в коллекции? Не так давно проведённые молекулярные исследования показали, что это три самостоятельных вида, причём именно сфагнум магелланский у нас не растёт. А что же тогда растёт у нас? При наличии регулярно пополняемой даже казалось бы банальными видами коллекции, можно ретроспективно просмотреть, какие же виды были во флористических и геоботанических описаниях десятилетия назад.

— Не всё ли равно, магелланов это мох или не магелланов? Как вы бы ответили человеку, который задал бы такой вопрос?

— Мы изучаем не только географию растений, но и процессы видообразования. Для этих и им подобных вопросов необходимо иметь большие коллекции, в том числе для проведения молекулярных исследований. Конечно, если мы будем считать все манжетки одинаковыми, да и вообще всю траву одинаковой, то для обывателя, наверное, ничего не изменится. Но наука на этом закончится. А если закончится наука, то человечество остановится в развитии. Если мы перестанем собирать новый материал, те же Красные книги будут, как Библия, переписываться по 2000 лет в неизменном виде. Хотя, конечно, флора будет продолжать меняться.

Я приведу ещё такой пример. У нас в двух изданиях Красной книги Ярославской области под охраной была пузырчатка южная. И только благодаря массовым сборам этого редкого краснокнижного вида удалось установить, что южная пузырчатка у нас вообще не растёт.

— То есть, это был другой вид?

— Да, это была пузырчатка незамеченная. Она, как оказалось, местами чаще встречается, чем пузырчатка обыкновенная. Никакая она не редкая и не нуждающаяся в охране. То, что мы охраняли, оказалось массовым видом, причём даже предпочитающим нарушенные места обитания. Без нашего ежедневного научного поиска всё это было бы невозможно установить.

Фото Андрея Афанасьева.

— Вам приходится собирать не только везде растущие и неохраняемые растения, но и редкие, краснокнижные. А ведь это запрещено законодательством. Каким образом учёные обходят этот закон? Есть ли для них там какая-то особая статья, где написано, что учёные могут собирать их в научных целях?

— К сожалению, таких «защитных» статей я найти не смог. Мне кажется, у нас традиционно происходит расхождение законотворческой деятельности и правоприменительной практики. Законы получаются, с одной стороны, оторванные от жизни, а с другой стороны, носят репрессивно-фискальный характер. Главное – запретить, оштрафовать, а то, что реальная жизнь протекает в параллельной реальности, это не сильно кого-то интересует.

Тут ведь существует целый ряд юридических казусов. Например, я собираю мохообразные, потому что у нас сейчас на территории Ярославской области нет специалиста, который бы «сидел» на этой группе. И я нахожу, что некоторые мохообразные достаточно редки либо вообще ранее не отмечались в нашем регионе. На основании полевых исследований и изучения своей коллекции я прихожу к выводу, что несколько видов в нашем регионе нуждаются в охране. Я их предлагаю к включению в Красную книгу. И как только губернатор подписывает новый список подлежащих охране видов в третье издание Красной книги, я становлюсь нарушителем, потому что храню краснокнижные виды без специального разрешения. И таких противоречий масса.

— А у вас были из-за этого какие-то неприятности?

— К счастью, пока никаких конфликтов не было. Но мы всё время ходим по лезвию ножа. Тот, кто занимается полевыми исследованиями, многократно нарушают действующий закон. Будем надеяться, что на нашем веку мы не станем свидетелями репрессий по отношению к учёным. Но вообще научное сообщество очень напугано. В научных журналах зачастую удаляют из рукописей статей упоминания о том, что этот вид краснокнижный, чтобы не было лишних проблем. Но не публиковать эти находки мы не можем: то, что мы нашли, должно поступать в научный оборот. Когда будем писать очередное издание Красной книги какого-либо региона, мы проанализируем вышедшие публикации. Невозможно бывает критически просмотреть все гербарные коллекции по городам. Поэтому обнародованные в научной прессе материалы играют огромную роль. Если учёные из страха перестанут публиковать новые находки, то получится очень серьёзная проблема для природоохранной деятельности.

— Вы пытались задавать эти вопросы чиновникам? Кто создает эти установки? Разве не они сами?

— Да, я обращался в соответствующие организации. Там всё прекрасно понимают: и специфику нашей работы, и несоответствие законов повседневной практике. Говорят: «У нас нет установок для того, чтобы штрафовать учёных». Но ведь завтра сверху могут одёрнуть: надо повысить показатели собираемости штрафов по охраняемым видам. И учёные здесь как нельзя лучше подходят. Можно просто брать научные статьи и прямо по ним выявлять список нарушителей. Ведь учёные честно пишут: собрал такой-то вид в таком-то количестве в таком-то районе.

— Какой вы видите выход из этой ситуации?

— Я думаю, что необходимо обращаться в законодательные органы, чтобы вводились поправки в закон. Там должно быть прописано, что люди, которые ведут научные исследования, имеют право собирать материал в необходимом количестве без какой-либо сложной и непонятной волокиты. Такой закон написан по животным. Например, вы подаёте запрос в Минприроднадзор, что такого-то числа таким-то оружием планируете добыть столько-то особей, например, марала, а после добычи пишете отчёт с указанием всех этих данных.

Но по растениям это не всегда возможно. Когда мы собираем мхи, печеночники, они очень мелкие, их бывает порой крайне сложно рассмотреть в полевых условиях, причём эти краснокнижные виды могут быть просто как случайная примесь к другим видам, выявляемая по прошествии ряда лет. Даже когда мы не специально их собираем, то невольно оказываемся нарушителями: сначала по факту сбора, затем по факту хранения, а потом и ещё и за пересылку, например, узкому специалисту для подтверждения определения.

— Вы считаете, что это должна быть инициатива депутатов?

— Да. Я думаю, что необходимо внести правки в закон. Иначе мы вынуждены будем либо скрывать свои данные, либо каждый год подавать заявления на сбор всего списка краснокнижных видов. И дело ещё вот в чём. Далеко не всегда возможно точно определить то или иное растение до вида. Например, у нас в области есть такие орхидеи – пальчатокоренники. Я собираю, подписываю видовое название, но вот приезжает специалист по орхидеям и всё сбрасывает до уровня рода. То есть, с одной стороны, я вроде бы нарушитель, ведь этот вид в Красной книге, а с другой стороны, специалист говорит: нет, это ещё бабушка надвое сказала, что это именно он. И я опять не нарушитель. И как можно отчитаться о сборе краснокнижного вида в Росприроднадзор в установленный законом срок, если спор о видовой принадлежности данного образца будет тянуться годами?

— А может быть ведь и по-другому – вы собрали, думая, что это не краснокнижное, но оказывается наоборот?

— Совершенно верно. Бывает такое: собираю какую-то осоку, её много в этом месте, огромная популяция, но я её не знаю, вижу впервые, беру с запасом, чтобы отправить в гербарии Москвы, Санкт-Петербурга, Ярославля. Думаю: может это какой-то новый для региона вид. Определяю, и оказывается, что это краснокнижный вид с нулевым статусом!

— Что значит с нулевым статусом? Исчезающая?

— Считается, что вид в регионе исчез. И вдруг я собрал его массово! То есть я злостный нарушитель. Но если бы я его не собрал, то эта точка была бы неизвестна, и вид был бы ещё какое-то время с нулевым статусом, а потом бы его вообще исключили из Красной книги Ярославской области.

— Как вы думаете, удастся ли эту проблему сдвинуть с мёртвой точки?

— Во всяком случае, я надеюсь на это.

— Почему в народном сознании ботаник – это занудный человек в очках, который сидит и думает только о своих растениях?

— Мне кажется, что это идёт со школы – непоседы завидовали более дисциплинированным своим одноклассникам, способным больше времени проводить за учебниками, поэтому и дразнили их. На самом деле ботаники очень разные. В моём окружении много учёных, занимающихся ботаникой, и это люди весёлые, оптимистичные, эрудированные, с широкими взглядами, не сидящие только с гербарием, но и собирающие призы на спортивных мероприятиях. Кстати, тот же энтомолог, который собирает мелких букашек, для кого-то тоже выглядит очень странно. Ходит анекдот про пожилую женщину-энтомолога, которая бегала с сачком по полю, а проезжающая бригада Скорой помощи отвезла её в психиатрическую лечебницу, где выяснялось, что это известный профессор, уважаемый человек. Такая уж у нас работа, но мы её очень ценим и любим.

Эдуард Гарин. Фото А. Тихонова.