Продолжение. Начало см. «Наука и жизнь» №№ 7, 9, 10, 11, 12 1969 г., и №№ 1, 2 1970 г.
Всего восемь букв дошло к нам из глухого IX века. Написанное кириллицей на глиняном горшке слово «гороухша» вызвало оживленные комментарии ученых. Значит, еще во времена Игоря Старого - деда Владимира Красное Солнышко - на Руси владели грамотой. Причем применяли ее для бытовых нужд, в повседневной жизни. Ведь написал это слово не, какой-нибудь «монах трудолюбивый», а горожанин, озабоченный тем, чтобы содержимое одного горшка не спутали, не дай бог, с содержимым другого. Надпись эта сделана для тех, кто может ее прочитать домашних и знакомых, приказчиков, и покупателей - таких же обыкновенных людей, как и ее автор.
По времени эти восемь букв стоят где-то посередине между «русьскими письменами», обнаруженными Константином Философом в Корсуни и книгами, которые появились на Руси после ее крещения Владимиром. Свидетельствуют восемь букв о весьма важных явлениях первое - непрерывная письменная традиция на Руси восходит к глубокой древности письмо пришло сюда посредством христианства, но еще в языческие времена; второе - кириллица, через 60 - 70 лет по ее возникновении достаточно широко распространилась среди восточнославянских племен, раз ею пользовались в бытовом обиходе; третье - любая грамотность предполагает наличие книг, по кото рым можно научиться грамоте от сведущих в ней людей.
От тех времен такие книги к нам не дошли. Как говорили в старину, их поглотило время. Древнейшая русская книга - это Остромирово евангелие, датируемое 1056 - 1057 гг. Мы знаем имя ее переписчика дьякона Григория, а переписана она была для новгородского посадника Остромира, по которому и была названа. Не знаем мы лишь учителей Григория кто научил его тому поразительному искусству, с которым выполнен этот труд? Старинный пергамент заполнен уверенным крупным уставом, заглавные буквы, и заставки сияют непогасимыми красками, каждый лист - мастерское произведение. Такая работа предполагает преемственность дилетанту она не под силу, навык к ней должен был переходить от мастера к мастеру. Выделка пергамента из телячьих шкур, сложное ремесло переплета требовали опять-таки профессионального умения. Все говорит о том, что уже к сере дине XI в. на Руси существовала книжная традиция. Свидетельства летописцев убеждают нас в том, что просвещение в это время делало быстрые успехи.
С принятием христианства в 988 г. на Русь хлынул поток греческих и болгарских книг, которые до того попадали туда эпизодически. Письменность должна была удовлетворять нужды церкви, и государства, прочно связанные между собой. Русь была велика, и ей сразу же потребовалось много грамотных людей. По стране строились церкви, богослужение невозможно без книг, надо было обучать возникавшее духовенство. Государство нуждалось в образованных людях. Это хорошо понимали наиболее дальновидные князья. Первые приходские школы начал вводить Владимир Красное Солнышко. Ярослав Мудрый, по словам летописца, велел в Новгороде собрать 300 детей, и учить их книгам. Как бы мы сейчас сказали, шла подготовка кадров для государства.
Долгое время паши взгляды на письменную культуру Древней Руси ограничивались двумя категориями ее населения - княжеский двор и духовенство. Нетрудно сообразить, что обе категории вместе составляли весьма малый процент от общего числа жителей. Но вот сперва в Новгороде, а потом, и в других местах были найдены берестяные грамоты, сразу перевернувшие прежние представления. Бесценные свидетельства грамотности народа в отдаленнейшую эпоху, они помогли нам воссоздать духовную картину Киево-Новгородской Руси, которая до тех пор была неполной. Дело в том, что и летописи, и поучения, и послания, и другие литературные произведения того времени содержат в себе отголоски жарких споров, тревоживших тогдашних людей. Киев и Новгород были большими городами, на чьих площадях, и улицах толпились вместе с русскими греки и немцы, чехи, и болгары, евреи и арабы. Мало того, что они были представителями разных религий, зачастую среди них появлялись выразители еретических направлений этих вер, например, болгарские богомилы. Города окружала полуязыческая, а то, и совсем языческая стихия. Волхвы возглавляли народные восстания, апеллируя к дохристианской старине, когда якобы текли молочные реки в кисельных берегах. Церковь то укрепляла княжеский стол, то расшатывала его в своих меняющихся интересах, в зависимости от меняющейся обстановки. В том и другом случае ссылок на религиозные авторитеты было предостаточно. Наконец, получив новую веру из рук Византии, новообращенная Русь отнюдь не желала зависеть от Константинополя ни по существу, ни формально. А Византии очень бы хотелось укрепить такую зависимость. Митрополита - главу русской церкви - посылали в Киев поначалу из Цареграда. Но едва-едва церковь на Руси окрепла, как тут же при активной поддержке князей, и народа стала отстаивать право ставить митрополитов самостоятельно. Это был важный вопрос тогдашней политики - внешней и внутренней, и вокруг него кипели страсти. Чтобы обосновать решение в свою пользу, нужно было уметь спорить и аргументировать. Аргументы выискивались в книгах.
Так неужели монахи, и князья спорили только между собой, убеждали лишь друг друга, приходили к заключительным выводам ради одних себя? Без поддержки населения любые начинания повисли бы в воздухе. Грубой силой можно было добиться далеко не всего, необходима была и сила убеждения. Послания, поучения, проповеди, летописная, и житийная письменность адресовались преимущественно к читающим, а не к слушающим. Только этим можно объяснить расцвет книжности в Киево-Новгородской Руси; спрос рождал предложение, читатель требовал чтения.
Берестяные грамоты - «русский папирус», - сотнями найденные при раскопках древнерусских городов, не оставляют сомнения, что преимущество грамотности было понято людьми того времени. О чем только не писали они друг другу - это была подлинно всенародная корреспонденция. «Казалось, что из-под земли раздались голоса, и такие живые голоса, ведь речь была иногда совсем разговорная, чего нет в древнерусских текстах, ранее известных», - пишет академик А. В. Арциховский, которому мы обязаны открытием, и исследованием берестяного письма. Предоставим слово этому крупнейшему авторитету «Большинство грамот - частные письма, само существование которых в средневековой России было до раскопок неизвестно. В них затрагиваются всевозможные бытовые, и деловые вопросы, все, о чем люди могут писать друг другу. Многие грамоты - хозяйственные документы. Встречены жалобы, адресованные правительству, и высшим государственным лицам. Имеются школьные записи, шуточные тексты, и другие *.
До раскопок ученые считали, что в средневековой России грамотные люди принадлежали преимущественно к духовенству. Раскопки это окончательно опровергли даже до открытия берестяных грамот. Многие найденные в Новгороде предметы (бочки, сосуды, рыболовные грузила, поплавки, стрелы, банные шапки, и так далее) помечены именами или инициалами их владельцев. Это значит, что грамотны были не только эти владельцы, но, и их соседи.
Берестяные грамоты тоже говорят о широком распространении грамотности. Почти все их авторы, и адресаты - люди светские, притом не только богатые, но, и бедные, не только мужчины, но, и женщины»
При широком развитии образования неизбежно развивалась у отдельных лиц охота к чтению. Например, автор одного письма XIV века просит адресата, которого называет своим другом, прислать ему «чтения доброго», то есть интересную книгу. Адресатом был Максим Онцифорович, браг известного посадника Юрия Онцифоровича. Вот текст грамоты в переводе «Поклон от Якова куму, и другу Максиму. Купи мне, пожалуйста, овса у Андрея, если продаст. Возьми у него грамоту. Да пришли мне чтения доброго»
Какое же было это «чтение доброе», что входило в его круг?
Поначалу, но только поначалу, в него вошли церковные книги. Для многих наших современников они олицетворение умственного консерватизма, грубых, и наивных заблуждений. Но человеку, еще вчера приносившему жертвы Перуну, и Велесу, они открывали мир, неизмеримо более сложный, и богатый, чем тот, в котором он жил. Мы говорили о значении, и роли библии в человеческой культуре. Мы остановились по преимуществу на эстетической стороне древней книги, но нужно сказать, и об ее этической стороне. Идея покорности, заключенная в ней, была, разумеется, очень на руку сильным мира сего, к которым эта покорность адресована. Однако сводить все содержание библии к одной этой идее нельзя. Будь это так, библия не просуществовала бы тысячелетия, как жизненное руководство многих поколений людей. А она таковым являлась долгие века.
О революционных зернах, из которых выбрасывались самые неожиданные стебли, мы уже говорили. Они раскиданы, и по книгам пророков в Ветхом завете, обнаруживаются они, и в евангелиях - их выискивали, и превращали в горячие уголья мятежные умы Савонарол, Яковов Гусов, и Иоаннов Лейденских. Но в библии заключен еще продуманный нравственный кодекс, выискивать который не приходилось, он был сформулирован ясно и четко. Заповеди «не убий», «не укради», «не пожелай жены ближнего своего», разумеется, беспрестанно нарушались, но тот факт, что они существовали, и освящались преданием, игнорировать было нельзя. В человеческом общежитии Древней Руси такой кодекс получал роль сдерживающего и воспитывающего начала. Следование ему было затруднено, и почти невозможно, но важно, что подобный нравственный эталон был узаконен. И русский читатель той поры все время имел перед глазами мерки, по которым он мог мерить поступки свои, и соседские, посадничьи и княжеские. Несовпадение мерок и поступков рождало, как бы сейчас сказали, критическую мысль. Вспыхнув, она порой тут же гасла, но иногда разгоралась. Во всяком случае, уверенность в своей нравственной правоте возникала, а это было уже немало в то жестокое время.
Библия давала чтение на разные вкусы, и наклонности. «Притчи Соломоновы» и «Екклезиаст» будили скептическое мышление, и давали простор далеко идущим умозаключениям. «Все вещи в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием», - это не абзац из труда современного философа, а цитата из первой главы «Книги Екклезиаста или проповедника»
«Книга песен», к которой мы обращались в прошлой главе, так же, как и «Псалтырь», заключала в себе образцы лирической поэзии, возвышавшей человеческие души. Эта поэзия переводила неясное, и робкое чувство на ясный и страстный язык, обогащала эмоциональный мир человека, показывала ему новые грани, и оттенки собственных эмоций.
Но библейские книги не удовлетворяли полностью пытливость русского читателя. Хотелось посмотреть, а, что стоит за зеркалом, узнать подробности о событиях, переданных вкратце. Не терпелось узнать другие версии изложенных каноном историй. И эту пытливость снабжали подходящей пищей своеобразные произведения, носившие название апокрифов.
Апокрифы - библейские сочинения, по разным причинам не вошедшие в канон, изъятые из официального церковного употребления. В переводе это слово означает «тайные», «сокровенные», и одно это уже должно было обеспечивать им притягательность в глазах читателей. Надо подчеркнуть, что подложными их церковь не считала, но в отличие от канонических они объявлялись творениями ума человеческого, а не боговдохновенными книгами.
Вот эта «дополнительная литература» жадно поглощалась русским читателем, искавшим в ней ответа на самые насущные вопросы. В апокрифах часто билась еретическая мысль. В Болгарии, откуда приходили к нам многие книги, бушевала богомильская ересь, равно опасная для церкви, и государства. Официальные обличители богомилов упрекали их в том, - не говоря о чисто религиозных вопросах, - что они учат непослушанию начальству, проклинают богатых, чернят бояр, запрещают рабам работать на господ. Мы видим здесь характерное для средневековья явление в религиозной оболочке сосредоточивается революционное содержание. Богомильские апокрифы получили широкое распространение на Руси.
Читателями выбирались апокрифы и не столь радикальной ориентации, но удовлетворявшие чувства справедливости, и милосердия. У Достоевского Иван Карамазов в разговоре с Алешей так отзывается об одном из них «Есть, например, одна монастырская поэмка (конечно, с греческого) «Хождение Богородицы по мукам» с картинами и со смелостью не ниже дантовых» Апокриф, упомянутый в «Братьях Карамазовых», действительно впечатляющ. Богородица в сопровождении Михаила-архангела спускается в преисподнюю, где мучаются грешники. Перед ней текут огненные реки, пылают раскаленные столы, высятся плахи, и виселицы. Она видит мучения грешников - все людские возрасты, звания и сословия представлены здесь. Всем воздано в меру их проступков, и преступлений. Блудники и блудницы, воры, и лихоимцы, пьяницы и бражники - это еще мелкая сошка, и мучения их идут ни во, что, в сравнении с муками убийц, ростовщиков, неправедных и жестоких властителей. Князь или царь, игумен или патриарх не получают снисхождения по своему титулу или сану - кто погружен по горло в огненный поток, кто за ноги подвешен к железному дереву, кого грызет ненасытный змей.
Словесная эта живопись возбуждала чувство жестокого равенства перед высшей справедливостью. Пусть оно пока отодвинуто в загробный мир, знаменательно, что возникла сама идея равенства. Один решительный шаг, и она будет перенесена на землю. Богомилы, как мы видели, такой шаг уже сделали.
Другая идея - человечная и человеческая - пронизывает вторую часть поэмы, и переходит в апофеоз. Она «взывает к милосердию, указывает, что есть границы для наказания, а для сострадания границ нет. Заметим, что сострадание здесь олицетворяется в богородице - идеальном женском образе, который выписан с поразительной силой. Мы восхищаемся старинными ликами рублевских икон - тут словесное искусство заслуживает не меньшего удивления. Давние живописцы, в том числе и великие Андрей Рублев, и Симон Ушаков, наряду с другими источниками черпали свое вдохновение из произведений, подобных «Хождению» Круг их чтения составлялся, как раз из таких сочинений. Обратим внимание на то, что евангельская Дева Мария переосмыслена в матерь всего человечества, печалующуюся о его муках и вступающуюся за него пред лицом высшей силы. Лермонтовский образ «теплой заступницы мира холодного» получил свое начало именно здесь.
Еще большей популярностью, чем апокриф ы, пользовались в Древней Руси жития святых. Житийная литература пересказывала биографии подвижников церкви, уснащая их не только чудесами, и нравоучениями, но широко вводя в них бытовой, исторический и психологический материал. Многие жанры были здесь представлены, как бы в зерне, из которого в дальнейшем вырастал литературный колос. Иные жития напоминали новеллу, другие - повесть, в третьих, были зачатки романа. Читали их охотно, это была своего рода тогдашняя серия «Жизнь замечательных людей» История в них модернизировалась применительно к пониманию, и знаниям человека русского средневековья. Деяния, какого-нибудь мученика, жившего во времена римских императоров, становились похожи на мытарства холопа поры современных княжеских междоусобиц. Бытовая окраска давалась тоже применительно к времени. Вспомните картины итальянских художников раннего Возрождения на евангельские темы. Пейзаж менее всего напоминает древнюю Иудею, это привычный живописцу тосканский или умбрийский ландшафт. Резиденция Пилата-точь-в-точь рыцарский замок, иерусалимский храм - католический собор с чертами романской архитектуры, дом Лазаря - жилище итальянца средней руки. То же самое с одеждой Магдалина является в пышном наряде римской куртизанки, легионеры Пилата - в доспехах кондотьеров, книжники и фарисеи - в мантиях, и шапочках Болонского университета. Художник не задумывается над археологией быта, он ее не знает, да и не хочет знать. Он - как бы мы сказали сейчас - ставит своей задачей передать идею произведения в ее современном воплощении. Евангельское предание придвигалось вплотную, события тайной вечери происходили вчера или позавчера. Живописец иногда рисовал в толпе, окружавшей Христа, самого себя - ощущение соприсутствия владело им в полной мере.
Примерно так обстояло дело, и с житиями святых. Переписываемые и дополняемые древнерусским книжником, они приобретали черты современного повествования. Среди канонизированных церковью лиц были князья, и рабы, воины и горожане, блудницы, и монахини, епископы и чиновники, купцы, и крестьяне. Все ступени общественной лестницы были заполнены житийными персонажами. Их начальная мирская жизнь, обычно противопоставлявшаяся позднейшей аскетической, изобиловала драматическими коллизиями, красочными приключениями, впечатляющими эпизодами. Переписчик и составитель житий, описывая деяния святых, проходил подлинную школу литературного мастерства. Перед его глазами стояли старые византийские образцы, восходившие к еще более древним эталонам. К Тациту, и Плутарху шла традиция жизнеописаний выдающихся людей, и древнерусский книжник приобщался к угасшей культуре Рима, и Эллады, сам того не подозревая. И как эллинский кентавр преображался в славянского китовраса, так стройная композиция плутарховских биографий просвечивала сквозь ткань житийного повествования. Книжник учился искусству литературного портрета, усваивал умение типизации, и обобщения, овладевал навыками сюжета, и фабулы. И когда потребовалось создать жития на собственно русском материале, описать деяния своих соотечественников, вчерашний копиист-переводчик, естественно, вырос в самостоятельного писателя.
Авторы первых русских житий отчетливо представляли патриотическую задачу, стоявшую перед ними. В житиях Бориса, и Глеба, княгини Ольги, и Феодосия Печерского создавался нравственный идеал подвижников и радетелей земли русской. Неустрашимые, честные, твердые духом, вставали они перед взглядом древнерусского читателя, вызывая его к следованию, и подражанию высоким своим достоинствам. К труду житийного писания относились с глубокой ответственностью, рассматривая его, как благочестивый подвиг. Характерно заявление одного из таких жизнеописателей он признается, что, взяв перо, не раз бросал его «трепетна бо ми десница, яко скверна сущи и недостойна к начинанию повести»
Некоторые жития принадлежали перу первоклассных писателей. Так, «Житие Феодосия Печерского» было создано Нестором-летописцем, о котором мы еще будем говорить. Объединенные в обширные сборники, носившие названия «Прологи», «Четьи-Мипеи», и «Патерики», жития долго оставались в кругу чтения древнерусских людей.
Познавательная литература пришла на Русь в переводах с византийских и болгарских оригиналов, и расширяла умственный кругозор наших предков сведениями, считавшимися необходимыми для образованного человека средневековья.
На Руси получили распространение сборники философских изречений, носивших название «Пчелы», Название отвечало характеру сборника, как пчела собирает мед с разных цветов и песет его в улей, так, мол, в этой книге соединены лучшие достижения ума человеческого. Имена Аристотеля, Сократа, Фукидида, Платона, их мысли, и заключения густо насыщают страницы этих книг. Популярность приобрели сочинения энциклопедического характера - «Изборники», «Шестидневы», «Физиологи», сообщавшие самые различные сведения философские, исторические, географические, зоологические, астрономические и т. д., и т. п. Сведения применительно ко времени носили богословскую окраску, объяснения явлений были порой наивными и фантастичными, но познавательное значение материала было велико. Древнерусский читатель получал умственную пищу не только с византийского юга, но, и от средневекового востока. Излюбленным чтением была «Повесть об Акире Премудром», пришедшая к нам из далекой Сирии. Сюжет ее укладывался в несколько фраз. Бездетный Акир усыновляет племянника в надежде, что тот оплачет его после смерти и станет его достойным преемником. Племянник надежд не оправдывает, он распутник, и гуляка, поучения дяди ему тошны. Неблагодарный родич начинает плести интриги против своего благодетеля, и всевидящее провидение наказывает его смертью. Повесть строится, как последовательный ряд афоризмов, обращенных премудрым Акиром к молодому человеку. «Сыне, - восклицает, например, Акир, - имя, и слава почетнее человеку, нежели красота его лица, потому, что слава вечно пребывает, а лицо после смерти увядает» Такими поучениями повесть наполнена до краев. По сути, это тогдашний учебник этики, и в качестве такового он имел огромный успех на Руси, и долго спустя, даже в XIX веке имел хождение в народе.
Серьезным чтением были такие исторические хроники, из которых черпались сведения о Троянской войне, походах Александра Македонского, Римской империи. Любопытно, что широко читалась на Руси «История иудейской войны» Иосифа Флавия. Центральное лицо трилогии Лиона Фейхтвангера, он еще девять веков назад был хорошо знаком нашим предкам. Переведенные с греческого, эти сочинения сообщали русскому читателю представления о связи времен, о непрерывности исторического процесса, побуждали его интересоваться схожими событиями отечественной истории.
Мы говорили преимущественно о книгах, пришедших на Русь из Византии, Болгарии, Востока. Они часто перерабатывались в применении к древнерусской действительности, сопровождались вставками и замечаниями переводчиков, приобретали новый национальный колорит, но оригинальной литературой называть их без натяжки нельзя. Книгам этим принадлежит огромная заслуга в приобщении древнерусского читателя к культурным достижениям человечества, они широко раздвигали его умственный кругозор, помогали ощутить свое место, и значение в ряду других народов. Для древнерусского книжника такие книги были' подлинной школой литературного мастерства, он усваивал из них навыки не только переводчика, но и писателя. И первые же самостоятельные произведения, вышедшие из-под пера наших книжников, несли уже все черты настоящей литературы. Их отличало ясное представление о цели повествования, хорошее знание предмета, умелое построение, выработанность слога. Примером такого сочинения может служить «Хождение Даниила Паломника» Оно отразило интереснейшее явление Древней Руси - странствования по белу свету. Путешествие в Иерусалим было освященным церковью предлогом для тысяч любознательных, и жадных до новизны людей, стремившихся повидать далекие страны, испытать неизведанные приключения и случайности. Мы помним из прошлой главы беспокойного новгородского дьякона-переписчика, на поляк строгой книги выражавшего свои дерзкие намерения. «Пойду поя.» - восклицал он, и перед его взглядом рисовались заманчивые долы и горы, реки, и моря, где он будет недосягаем для игуменского окрика и строгого монастырского устава. Пойдет он, распевая духовные стихи, а то, и мирские песни, по нескончаемой дороге, молодой, независимый, свободный. Куда, как хорошо!
Настроения дьякона-переписчика были свойственны большому кругу людей. Былины о Василии Буслаеве и каликах перехожих донесли до нас характеристики, и портреты этих скитальцев. Не очень-то благочестивый вид был у них. Былинные калики - дородные молодцы, силачи и красавцы, одетые в цветное платье, и шляпы земли греческой. Слово «калики» производят из названия страннической обуви, общей для всей средневековой Европы. Позднее, когда странниками становились обычно убогие и увечные люди, «калики» было переосмыслено в «калеки», и с таким смыслом вошло в наш современный язык. Но калики Киево-Новгородской Руси сами способны были кого угодно сделать калеками. Они организовывались в дружины, которые силами часто не уступали воинским. Дружины выбирали вождей, вводивших в них дисциплину и подчинение. Это были весьма грозные отряды, которым были не страшны нападения со стороны. Когда былинные калики начинают просить милостыню у князя Владимира, то «дрогнула мать сыра-земля, с деревьев вершины попадали, под князем конь окорачился, а богатыри с коней свалились» Попробуй отказать таким в подаянии!
Река явно захлестнула берега, и церковь должна была напоминать паломникам, чтобы скитания не становились самоцелью. «Хождение» Даниила Паломника решало именно эту задачу.
Игумен Даниил отправился в Палестину, когда она только, что была завоевана крестоносцами. Это было время 1 крестового похода, самая романтическая пора средневекового рыцарства. В свите короля Болдуина он мог встретиться с прототипом пушкинского героя, который, как мы помним,
...себе на шею четки
Вместо шарфа навязал
И с лица стальной решетки
Ни пред кем не поднимал.
Но пока «в пустынях Палестины мчались в битву паладины, именуя громко дам.», благочестивый русский монах неспешно объезжал страну, тщательно записывая свои впечатления. Интересовали его - это было целью его паломничества - христианские святыни, и он описывал их так, чтобы его соотечественники в Новгороде или Пскове, Киеве или Чернигове, не покидая своих изб, и домов, видели их наяву. Предвосхищая туристские очерки наших дней, он простодушно сравнивал святую Иордань-реку с безвестной речкой Сновью. Мой современник-журналист, сравнивший египетские пирамиды с донецкими терриконами, следовал, сам того не ведая, принципам, игумена Даниила. Предвосхитил он и другой журналистский прием, предуведомляя читателя, что не может рассказать об увиденном так, как следовало. (Вспомните испытанную газетную фразу «К сожалению, обилие материала, и размеры статьи.») Правда, вряд ли современный очеркист наберется храбрости сказать о себе так, как игумен XI века, что, мол, ездил он по заграницам «во всякой лености, и слабости, и пьянстве, творя всякие неподобные дела» Ни за, что не скажет такие страшные слова наш современник, даже в порядке самоуничижения, как и произносил их честной монах, на самом деле ничуть не повинный в возводимых на себя грехах.
«Хождение» игумена Даниила, написанное наблюдательным, и понятливым человеком, запечатлевшее выпуклые и четкие картины далеких стран, стало излюбленным чтением русских людей на долгие столетия, и послужило образцом для многих последующих описаний подобного рода, в ряду которых можно поместить и знаменитое «Хождение за три моря» Афанасия Никитина. Весьма характерно, что одной из главных целей Даниила была молитва за русский народ, которую он возносил в тех местах, откуда по традиции она быстрее всего должна была дойти по назначению. Эта мотивировка, как нельзя лучше обрисовывает нравственный облик давнего путешественника.
(Продолжение следует)
