Продолжение. Главы из I части см. «Наука, и жизнь» №№ 1, 2, и 3. 1969.
(Путевые заметки)
Профессор, доктор географических наук А. КАПИЦА.
Часть II
Основное отличие от прошлого года заключалось в том, что мы должны были вести наблюдения на сравнительно небольшой территории Северной Танзании и Южной Кении, детально изучая рифтовую долину Грегори. Поэтому мы решили выбрать базу не в Найроби, как в прошлом году, а в, каком-нибудь городе Северной Танзании, ближе к району работ.
В начале июня наша экспедиция была готова вылететь в район работ. В этом году положение с доставкой экспедиции сильно облегчалось в связи с открытием прямого рейса авиалинии Аэрофлота Москва - Дар-эс-Салам.
Через двадцать часов полета мы приземляемся в Дар-эс-Саламе - столице Танзании. Разгрузка, и немного испуганное лицо представителя нашего посольства, когда он видит десятки ящиков и мешков, въезжающих на тележке в зал таможни. Грузовика у посольства нет, сегодня воскресенье, и, что самое неприятное, в аэропорту нет камеры хранения. Что делать? Мечусь по вокзалу, и не могу найти выход. Возвращаюсь в таможенный зал; на длинных осмотровых столах сиротливо стоят десятки ящиков и мешков, около которых прохаживается таможенный офицер. В полном отчаянии я обращаюсь к нему за помощью. Он сочувственно кивает, но разводит руками. По
В экспедиции Академии наук СССР по проекту Верхней Мантии в 1968 году, кроме лиц, уже известных по I части путевых заметок Л. Капицы, появились, и новые отряд геофизиков - профессор JI. Н. Рыкунов и научный сотрудник В. В. Седов, и отряд геохимиков - профессор В. И. Герасимовский и научный сотрудник А. И. Поляков. Таким образом, всего в экспедиции было десять советских ученых.
Рисунки профессора Е. МИЛАНОВСКОГО, фото автора.
выражению его лица вижу, что он искренне хочет мне помочь. Усиливаю нажим, и он сдается. Это, конечно, нарушение всех правил, но он разрешает сложить наш багаж в дежурном помещении, где между рейсами отдыхают таможенники. На мои благодарности он улыбается и говорит «Таможня - это ворота страны, сэр! Если у вас начнутся неприятности у ворот, то потом вам, и в стране все будет не нравиться»
После двух дней пребывания в Даре, как его сокращенно здесь называют, перебираемся в Найроби, где в посольстве хранится все снаряжение экспедиции. Много знакомых лиц, нас знают, к нам все хорошо относятся.
Первые же визиты к представителям автопрокатных фирм показали, что в этом году конъюнктура не в нашу пользу. Если в прошлом году туристы, напуганные событиями на Ближнем Востоке, не решились ехать в Африку, то сейчас двойной наплыв. И тот же мистер Иббо, всегда любезный, не уступает ни цента, да, и в других фирмах положение не лучше, а нам в этом году нужно больше машин. Решаю ехать в Арушу, может быть, там больше повезет.
Аруша. Сейчас этот город становится экономической столицей Восточной Африки. Кения, Танзания, и Уганда образовали экономический союз, главная штаб-квартира его будет в Аруше, поэтому город на подъеме, достать дом под базу просто немыслимо. Дело дошло до того, что контора городского управления города Аруша находится в. Моши, в 50 милях к востоку. Хотя у меня есть все необходимые письма и разрешения от танзанийского правительства, все разводят руками.
Правда, в Моши мне могут достать подходящее помещение. Ну, что ж, Моши так Моши. С машинами обстоит лучше. Три «лендровера» мне удается на льготных условиях арендовать у фирмы «Уайлд Лайф Сафари» Но нам нужны еще машины. Мне советуют купить подержанную. Но, как ее выбрать? Меня знакомят с механиком-охотником Крисом. Это настоящий хан-тер. В промежутках между охотничьими сезонами он работает механиком в гараже. Огромного роста (что-то около двух метров), в шортах, и рубашке цвета хаки, измазанной машинным маслом, белобрысый, с добродушной некрасивой физиономией, он вначале отнесся ко мне с недоверием, но кружка пива, а потом чувство солидарности к человеку, понимающему толк в машинах, растопили лед. А уж, когда мы ползали под третьей по счету предложенной нам машиной и я заметил трещину в кузове, которую он пропустил, мы стали друзьями. «Слушай док, - говорит Крис, - эти машины - все дерьмо. Поедем к старику Батлеру. У него плохих машин не бывает, и он любит поторговаться. Если ты ему понравишься, он даст приличную машину» Старик Бат оказался тоже хантером. У него был небольшой гараж, и он возился, устанавливая лебедку на свой «лендровер» Основным украшением его толстого, мясистого лица были огромные усы, скрученные в длинные тонкие сосиски, поднятые вверх, и достигающие висков. Бат явно был не в духе. Первым делом он вцепился в Криса и стал вспоминать ему все его прегрешения с детских лет, и то, что он, когда-то стадо слонов спугнул у него под носом, и домкрат однажды две недели не возвращал, и, что-то еще. Крис отругивался, как мог. Наконец Бат остыл немного и уставился на меня, словно хотел сказать «А это, что еще за гусь явился сюда?» Я изложил свою просьбу. Старика Бата словно подменили, он оживился, усы приняли горизонтальное положение. Он похлопал по машине, около которой мы стояли «Отличная машина, почти новая, ходит, как антилопа, и, что самое главное, - тут он сделал таинственное лицо, и прошептал мне на ухо, - она совсем не боится слонов и носорогов» Он откинулся назад, и начал хохотать над собственной шуткой. Хохотал он всем телом, даже усы двигались на лице в такт мощным взрывам смеха. Так может хохотать только очень жизнерадостный человек. Наконец взрывы стали затихать. «Сколько?» - спросил я. Он назвал чудовищную цену. «Мистер Батлер, за такую цену я могу купить две новые машины», - возразил я. «Да, но они будут бояться слонов» Вулкан заработал снова. Я оглянулся на Криса. Он хмуро разглядывал большой палец левой ноги, торчавший из босоножки. «Слушай, Бат, док - мне друг. Он русский ученый, кончай» Батлер мгновенно затих, улыбнулся, протянул руку и сказал «Чего же ты мне сразу не сказал? Я думал, что это американец, и хотел повеселиться - поторговать свою старушку. У меня сейчас нет машин, Крис, но мне кажется, что у хромого Хасана на заднем дворе, что-то есть. Не обижайтесь на старика», - улыбнулся он мне.
И снова осмотры машины за машиной - или цена слишком большая, или машина со скрытыми дефектами. Пока я осматриваю машину, Крис мгновенно устанавливает контакт с механиками, и через две минуты знает всю подноготную о ней. Наконец машина найдена, и куплена за сравнительно дешевую цену. Я приглашаю Криса выпить по кружке пива по поводу удачной сделки. Биография Криса чрезвычайно проста и в то же время трудна. В двенадцать лет он остался без родителей, и денег. Вместо учебы работал мальчишкой в гараже, стал неплохим механиком, а потом получил лицензию на хантера. Ему тридцать два, в прошлом году женился, сейчас ждет своего первенца. С Англией его ничего не связывает, подданство у него танзанийское. Его мечта - сколотить немного денег и купить маленький домик, но сейчас в Аруше это невозможно. Скоро охотничий сезон, и он повезет богатых американцев палить в слонов или львов. Его задача при этом - найти зверей и страховать своих клиентов при неудачных выстрелах, когда раненый зверь становится опасен. Пока есть звери, и богатые американцы, его дела не так уж плохи.
После нескольких дней мытарств мы обосновались в городе Моши, расположенном у подножия Килиманджаро. Здесь мы арендовали на три месяца дом. Обычно в это время года вулкан Килиманджаро закрыт облачностью. Только иногда вечером пелена облаков расходится, и снежная вершина Кибо величественно нависает над городом. Перед домом выстроились в ряд четыре «лендровера», и один «джип», арендованный в Найроби.
Завтра мы выезжаем в лагерь на берегу озера Маньяра. Шоферы и наши рабочие возятся, укладывая снаряжение. Почти все наши прошлогодние рабочие снова нанялись к нам здесь, и Калеб с Гидеоном, Мвопа - парень на все руки мастер, нанятый в прошлом году в конце экспедиции. Шоферы в этом году у нас новые - танзанийцы Мохамед, Дауд, Нделеко, Рамазан, Абдулла. Они все мусульмане, за исключением Нделеко. Они держатся солидно, с большим чувством собственного достоинства. Шофер в Танзании - фигура почетная и заметная, его зарплата в четыре раза выше зарплаты многих других квалифицированных рабочих.
И снова вечер накануне выезда в саванну. Сейчас я уже не беспокоюсь, как в прошлом году. Экспедиция развернулась достаточно быстро, размеры ее выросли почти вдвое, у большинства наших сотрудников уже опыт прошлого года, работа должна пойти на лад.
«ОПАСНЫЕ БРАТЬЯ»
Я не собираюсь, как, и в предыдущих главах, описывать последовательно ход событий и историю нашей экспедиции. Остановлюсь на ряде эпизодов, представляющих интерес.
Задачей нашей геофизической группы было изучение микросейсм - мелких сейсмических толчков, возникающих в глубине земной коры, и обычно связанных с подвижками и деформациями в горных породах. Если определить пространственное положение эпицентров этих толчков, то можно получить представление о «живых» - современных разломах земной коры. При толчке возникают две упругие волны - продольная, и поперечная. Они движутся в одном направлении, но с различными скоростями продольная примерно в полтора раза быстрее поперечной. Если мы установим на поверхности сейсмическую станцию, которая будет регистрировать все колебания земной поверхности, то запишем на сейсмограмму приход сначала продольной, а затем и поперечной волны. Измерив с высокой точностью разницу времени прихода этих волн, мы можем определить расстояние до центра источника сейсмических колебаний. Но по одному прибору, даже зная расстояние до центра колебаний, мы не можем определить его положение для этого нам нужно регистрировать приход одних, и тех же колебаний минимум в трех точках, удаленных друг от друга на несколько километров. Поэтому предполагалось установить на поверхности четыре сейсмические станции примерно в десяти километрах друг от друга по углам квадрата.
Сейсмическая станция представляет собой сейсмоприемник, вырабатывающий ток при колебаниях поверхности, на которой он устанавливается. Ток поступает на записывающую часть сейсмостанции, представляющую собой магнитофон, где эти электрические колебания, предварительно усиленные, записываются на магнитную пленку. Специальный хронометр на этой же ленте отмечает время суток с точностью до долей секунды. Сейсмоприемник представляет собой металлический цилиндр размером со стакан, который зарывают в землю и проводом соединяют с контейнером, в котором находятся магнитофон, хронометр, и батареи питания.
Конечно, мы не знаем, когда произойдет микросейсмический толчок, а записать надо несколько толчков, что позволяет делать статистические обобщения и определять не только толчки, но, и районы - зоны наиболее активных сейсмических колебаний. Приборы устанавливаются на несколько дней, чтобы они успели записать серию толчков.
Теперь, когда вы представляете методику наших геофизических работ, легче будет понять, с, какими сложностями и трудностями предстояло столкнуться нашим геофизикам Рыкунову, и Седову. Сначала нужно было обеспечить безопасность приборов, которые - мы должны будем на несколько дней установить в саванне и оставить без присмотра. Мы запаслись письмом от властей Танзании ко всем местным органам власти, объясняющим им, что наши работы совершенно безопасны, представляют большой научный интерес, производятся с ведома, и разрешения правительства Танзании и, что местные власти должны нам помогать в этих работах. По совету мистера Робсона мы укрепили на больших металлических цилиндрах-контейнерах с записывающей аппаратурой белые эмалированные таблички, которые обычно укрепляются на столбах высоковольтных линий, с красными скрещенными костями, черепом, и двумя надписями «опасно» на суахили - «хатари» и по-английски - «дейнджер»
Теперь эти блестящие цилиндры высотой около метра, и диаметром около тридцати сантиметров, снабженные такими грозными надписями, даже на нас производили устрашающее впечатление, наводя на мысли то ли об адских машинах, то ли о портативных атомных бомбах. Но, как местные племена воспримут появление этих странных сооружений?
Первый прибор мы установили на территории ирландской католической миссии, у подножия горы Хананг. Молодой ирландец, отец Мартин, встретил нас очень дружелюбно, предложил разбить лагерь около миссии, показал место, где поставить сейсмостанцию, и даже обещал в ближайшей проповеди рассказать о наших работах, и о неприкосновенности приборов.
Ободренные успехом в первой точке, мы поехали ко второй, намеченной на карте в десяти километрах от первой, и с удивлением убедились, что это тоже американская протестантская миссия. Главы миссии не было, а помощник миссионера - африканец - несколько растерялся от нашей просьбы в содействии. Он созвал вождей племени, на чьей территории мы находились. Пришли три старых воина племени мангати, известного своей свирепостью, и долго слушали наши объяснения. Они стояли в гордых, независимых позах, внимательно слушая переводчика, которым был наш шофер Абдулла.
Абдулла был необыкновенной личностью он прекрасно владел английским языком, мог писать, был хорошим шофером, но, по-моему, его тайной страстью было ораторское искусство. Он говорил на нескольких диалектах северо-танзанийских племен. Каждый раз, когда он служил переводчиком, в меня закрадывались сомнения относительно точности перевода. Он почему-то всегда говорил в два-три раза больше, чем длилась моя фраза. Зная, что суахили - очень простой и лаконичный язык, я несколько раз задавал Абдулле вопрос об этом. Он смущался, и объяснял, что ему приходится многие мои слова разъяснять при переводе. Я с сомнением качал головой, но доказательств у меня не было.
Выслушав пространную речь Абдуллы, вожди посовещались между собой и предложили нам уплатить племени денежную компенсацию за ущерб. Мы удивленно переглянулись. Вожди пояснили если, какая-нибудь корова забредет на прибор, и погибнет, то это будет большой убыток. Я начал понимать, что надписи работают против нас. Мы предложили племени выставить охрану вокруг приборов, но, чтобы охрана не подходила к ним ближе полета стрелы. После некоторой торговли вопрос об охране был согласован, и мы, уплатив некоторую сумму, под наблюдением вождей установили сейсмостанцию. Уже позже, через несколько дней, приехав снимать прибор, мы познакомились с миссионером-американцем, и он очень смеялся над тем, как вожди вытянули у нас деньги.
Третий прибор мы хотели поставить около школы, в небольшом населенном пункте, и здесь мы столкнулись с бешеным сопротивлением. Учительница школы, увидев страшные надписи, пришла в ужас и, несмотря на все наши верительные грамоты, требовала личного разрешения комиссара района. Промучившись с ней около часа, истратив все запасы красноречия Абдуллы, мы вынуждены были ехать за двадцать миль к комиссару, и только после его вмешательства нам удалось установить третий прибор.
Первая расстановка аппаратуры показала ожидавшие нас трудности. В дальнейшем нам часто приходилось сталкиваться с миссионерами. Среди них попадаются очень разные люди - пожилые и молодые, некоторые уклонялись от вопросов, отделывались незначительными общими словами, другие с интересом вступали в спор.
У меня был очень интересный разговор с отцом Мартином - ирландцем. Этот молодой (ему было 28 лет) парень честно признался, что вопросы религии его мало беспокоят, что привлекла его романтика миссионерства, работа в дальних странах. Материальное положение миссии было очень тяжелым, но он получал огромное удовлетворение от преподавания в школе, кстати, он преподавал на суахили арифметику, естествознание и, конечно, закон божий, оказывал посильную медицинскую помощь, и убеждал в необходимости прививок. Он с интересом расспрашивал о нашей стране, о нашем моральном кодексе и, смеясь, говорил, что еще немного – и я его обращу в коммунистическую веру.
Мы часто обращались за помощью при установке приборов или размещении лагеря к миссиям, и, несмотря на наш атеизм, нас всегда радушно принимали, и протестанты, и католики, и лютеране, а, когда один из наших сотрудников заболел, то его положили в миссионерский госпиталь, и быстро вылечили.
Но я несколько уклонился в сторону от рассказа о наших геофизиках. Первые же наблюдения показали, что уровень микро-сейсм достаточно велик, и мы сможем по лучить необходимый нам материал. Следующие полигоны мы разбивали, учитывая накопившийся опыт. Абдулла вошел в роль, и уже не переводил, а сам выступал перед представителями племен, объясняя наши задачи.
Однажды он объяснял группе масаев, которые наблюдали за установкой приборов, как опасно их касаться, и при этом, видимо, несколько переусердствовал, потому, что, едва прослушав его, эти смелые, рослые воины бросились бежать от нас. Рыкунов, и Седов позже утверждали, что близлежащая масайская деревня снялась с насиженного места, и срочно эвакуировалась.
Каждые 4 - 5 дней мы снимали приборы, и перевозили на новый полигон, при этом прослушивали магнитофонную запись, и отмечали количество толчков в течение суток иногда их было не больше 3 - 5, а в некоторых районах по 40 - 50 в день.
Один из полигонов было намечено установить прямо в кратере Нгоро-Нгоро. Прибыв в первых числах августа в управление заповедника, мы получили разрешение на то, чтобы пробыть в течение нескольких дней в самом кратере, так, как обычно все туристы должны покидать его на ночь. Мы спустились в кратер около полудня, и разбили палатки под огромными эвкалиптами на берегу ручья, стекавшего по внутреннему склону кратера. Слева, и справа тянулась зеленая саванна. Здесь, на склонах кратера, было много ручьев, так, что растительность не страдала от недостатка влаги в сухой период года. Недалеко паслось стадо антилоп гну, к ручью пришел на водопой табунок зебр, метрах в 500 маячила одинокая фигура носорога. С ним мы познакомились немного позже, когда поехали расставлять приборы. У него был обломан рог, как мы выяснили позднее, - результат его вздорного характера. Носорог вдруг побежал довольно быстрой рысью в сторону стада гну. На полной скорости он врезался в него, но, по-видимому, гну хорошо знали его характер, потому, что они мгновенно разбежались в разные стороны. Гну своим смешным галопом легко уходили от преследователя. Чем-то это напоминало детскую игру в пятнашки. Наконец носорогу надоело гоняться за гну, и он снова остановился. Мы выехали из лагеря, и поехали к нему. Наш путь лежал на противоположную сторону кратера, но хотелось снять носорога. Правда, его агрессивный характер внушал некоторые опасения, но Абдулла успокаивал нас, говоря, что он всегда сумеет увернуться, что он здесь не первый раз, и хорошо знает веселого Джо - так он называл этого носорога.
Мы ехали, держа курс на Джо. Метрах в ста я приказал остановиться. Абдулла поставил машину боком, так, чтобы нам было удобнее снимать. Мы высунулись из люка, и нацелились кинокамерами. Джо повернул в нашу сторону. Его маленький, похожий на поросячий, хвостик неожиданно стал торчком. Мелкими шажками носорог стал приближаться, потом перешел на рысь. Расстояние между нами стало быстро сокращаться 50, 30, 10 метров. Я не отрываюсь от видоискателя. «Вот это кадры!» - думал я, вслушиваясь в стрекот кинокамер. Но, что же Абдулла не трогается с места? Может быть, в видоискатель я неверно оцениваю расстояние? И только, когда голова носорога уже перестала помещаться в рамке кадра, я понял, что сейчас последует удар. Ничто уже не в состоянии остановить мчащуюся на нас многотонную тушу, а автомобиль стоит боком, в самой невыгодной для удара позиции. Невольно зажмуриваюсь, хотя, и продолжаю давить на гашетку. Ну. вот. сейчас. Проходит несколько секунд, я открываю глаза, и вижу на расстоянии метра неподвижную морду носорога. Он остановился, как вкопанный. Немного попятился, развернулся, и потрусил в сторону. В чем дело? Почему он отступил? Недоуменно смотрю на Абдуллу. Он смеется «Носорог не ударит неподвижную машину. Вот если бы мы двинулись, тогда другое дело!» Оказывается, Абдулла решил испытать крепость нашей нервной системы. Кажется, мы были на высоте. Абдулла рассказывает, что иногда пассажиры вопят от страха, видя атаку носорога. Я не стал объяснять ему, что, может быть, только увлечение киносъемкой удержало нас от проявления своих чувств. Во всяком случае, мы выдержали экзамен.
Мы расставили приборы в кратере, и поздно вечером, уже в темноте, вернулись в лагерь. Легли спокойно спать кроме диких зверей, в кратере к приборам никто не мог подойти. Утром, пока готовили завтрак, раздались проклятия Льва Николаевича. Он подходил к палатке, держа в руке сейсмоприемник. Ночью, какой-то зверь похозяйничал с сейсмостанцией, расположенной метрах в пятидесяти от лагеря. Острые зубы, как кусачки, откусили провод у самого основания на стальном корпусе были видны вмятины от чьих-то острых клыков. Контейнер с магнитофоном тоже носил на себе следы зубов. Невидимому, это была гиена. Но зачем ей было терзать сейсмостанцию, ведь она совершенно несъедобна, и даже не пахла чем-нибудь вкусным? Ругаясь, и ворча, Рыкунов с Седовым починили сейсмостанцию, и снова установили ее на прежнем месте, но теперь мы приняли меры предосторожности. По совету Абдуллы, развесили на кустах белые бумажки - так охотники защищают туши убитых ими животных от этих прожорливых хищников.
Не знаю, как туши, но сейсмостанция утром снова была выведена из строя. На этот раз мы даже не смогли найти сейсмоприемника. Что так привлекло гиену? Даже бумажки ее не испугали. Посовещавшись, мы решили, что блестящий цилиндр сейсмостанции был похож на консервную банку, которую гиена обычно с легкостью разгрызает. Кто-то пошутил, что защитная надпись со скрещенными костями, с черепом сыграла роль этикетки, сулящей гиене вкусные кости внутри. Ох, опять эти надписи играют совсем не ту роль, какая им предназначалась!
Кстати, они сыграли, и решающую роль в прозвище, которое среди наших африканцев утвердилось за Рыкуновым, и Седовым. Африканцам трудно запоминать непривычные иностранные имена, и фамилии, особенно русские, поэтому в разговоре между собой они используют прозвища. Обычно такое прозвище очень метко характеризует или характер, или внешность человека. Нашим геофизикам было присвоено прозвище «Опасные братья» Причиной тому служили все те же таблички на цилиндрах со страшным словом «хатари» - опасно. Кстати, уж поскольку речь зашла о прозвищах, то я расскажу, и о некоторых других. Владимира Владимировича Белоусова за гранитную монументальность во внешности звали «Мистер камень», Евгений Евгеньевич Милановский за способность иногда в самых неподходящих условиях, например, когда машина карабкается по крутой дороге, требовать остановки в погоне за, каким-нибудь редким геологическим объектом или явлением, получил имя «Стон, стоп» Василия Ивановича Герасимовского почему-то прозвали «Человеком с противным голосом» Я долго не мог понять, почему, и только после настойчивых вопросов докопался до истинной причины. Василий Иванович обладает нормальным голосом, но за то, что он по утрам вставал раньше всех, и кричал «Подъем!», и экспедиции приходилось выползать из теплых спальных мешков в бодрящую прохладу утра - процесс крайне неприятный, он, и получил свое прозвище.
Аркадий Васильевич Горячев из-за незнания английского языка почти не разговаривал с нашими африканцами, за, что, и был назван «Неразговорчивым», а Николай Алексеевич Логачев в противоположность этому - «Разговорчивым» Я долго не мог установить своего прозвища. Сначала мне вежливо говорили, что у меня его нет, потом, что меня называют «Шефом», но в конце концов докопался, что истинное мое прозвище - «Лысый», что довольно точно определяет состояние моей «шевелюры»
Наши сейсмостанции имели номера от 1 до 4, но уже в процессе работы мы тоже дали им прозвища прибор, нагнавший стрех на масаев, был назван «Ужас масаев», а тот, который пострадал от зубов гиены, - «Грезы гиены»
ДЕНЬ ЭКСПЕДИЦИИ
Чтобы вы представили немного подробнее жизнь, и работу нашей экспедиции, я расскажу о дне экспедиции с раннего утра до позднего вечера.
Лагерь экспедиции представлял собой красочное зрелище ярко-желтые, оранжевые, синие, и красные палатки располагались или кольцом, или двумя рядами. Между палаток стоят полевые разборные столы в виде общего длинного стола, здесь мы обедаем, а вечером раскладываем бумаги, карты, обсуждаем результаты дня.
Немного в стороне стоят наши автомобили, около них палатки водителей. Рядом кухня - это хозяйство Калеба. Здесь на походных газовых плитках он готовит нам еду. Ящики с продовольствием, два полевых газовых холодильника образуют естественную защиту от ветра.
Место лагеря мы стремились выбирать в стороне от населенных пунктов, на берегу горного ручья, с тем, чтобы без ограничений расходовать воду.
Обычно уже через несколько часов вся округа знает о нашем приезде, и начинается паломничество в лагерь. Взрослые воины, и мальчишки всех возрастов располагаются на некотором отдалении от лагеря. Присев на корточки или опираясь на копье, они часами могут рассматривать нас, и наблюдать за жизнью в лагере. Они не навязываются на знакомство, но, и не отказываются вступить с нами в переговоры по нашей инициативе. Их присутствие необременительно.
Около шести часов утра раздается крик Василия Ивановича «Подъем!» Еще темно, в палатках одна за другой вспыхивают газовые лампы, лагерь начинает пробуждаться. Газовая лампа не только освещает, но, и немного согревает палатку. Утро в горах обычно холодное, и сырое, температура падает ниже 10 градусов. Вылезая из спального мешка, меньше всего ощущаешь себя в Африке, около экватора, где, по наивному представлению московских друзей, и знакомых, ты должен изнывать от жары. Быстро помывшись, побрившись, и надев на себя все теплые вещи, которые оказываются под рукой, бредешь к обеденному столу, где уже готов завтрак. Между палаток клочьями висит утренний туман, а за столом сидят нахохлившиеся фигуры твоих коллег. Некоторые, с накинутыми на плечи одеялами, могли бы позировать для картины «Отступление французов из Москвы в 1812 году» Но вот кружка горячего кофе согревает тебя, да, и первые лучи солнца создают иллюзию тепла.
После завтрака по разработанному, накануне, плану делимся на группы по 2 - 3 человека, и уезжаем в маршруты на автомобилях. У нас четыре «лендровера» Это крепкие, выносливые машины, внешне напоминающие наши «газики» - «козлы», только раза в два больше, и с цельнометаллическим кузовом. Машины эти неприхотливы, и хорошо приспособлены к полевой работе. Кроме них, у нас еще одна американская машина, «джип», - это огромная легковая машина, покрашенная белой эмалью.
Я всегда замечал, что внешность автомобиля имеет много общего с национальными чертами людей, в чьей стране она сделана. Большинство американских машин, на которых ездят американцы, большие, даже очень большие, они имеют сверхобтекаемые формы, огромные фонари, и бамперы. Весь облик машины говорит о превосходстве ее над другими машинами. Это супермашины, причем всегда поражает, что американские конструкторы умудряются на следующий год в новой модели добиться еще более выразительного воплощения этого превосходства. Облицовка радиатора машины подобна презрительно-надменной улыбке аристократа из плохого фильма о «высшем свете» Причем, и среди американских машин эта надменность во внешности не одинакова взгляните на «шевроле», и «кадиллак», и вам сразу станет ясно, кто из них более «благороден», - какой-то незаметный штрих в облицовке, в форме капота, расположения никеля, и уже, как будто в той же надменной улыбке опустились края губ, стали тоньше, кажется, вот сейчас машина произнесет, что-нибудь высокомерное. Я не хочу сказать, что американцы надменны. Нет. Обычно они покровительственны, а вот такая внешность машины им импонирует. Сами они обычно демократичны, и в разговорах, и в поступках, но налет покровительственности к «старой Европе» всегда заметен больше или меньше. Американцы любят похвастаться всем самым-самым, супер-супер, показать свое преимущество, богатство, силу. И, по-моему, американские автостроители отчаянно эксплуатируют эту черту своих соотечественников. «Каждый год новую машину!» - вот их девиз, и подобно тому, как женщина в слишком коротком или, наоборот, слишком длинном платье чувствует себя неудобно, оказавшись в модно одетом обществе, так, и американец ощущает себя неловко в автомобиле старой модели.
Резко отличаются от них англичане, которые, наоборот, подчеркивают свою старомодность, и консерватизм в облике своих машин. Они современны, но. не слишком. Вершиной является всемирно известный «ролс-ройс», где в контурах вы чувствуете и консерватизм, и силу, пренебрежение к моде, и кокетство старомодностью. Большинство английских машин сравнительно невелики, но, и здесь уже чувствуется влияние Америки, которая, производя на английских заводах «форда-кортину», подталкивает англичан в сторону современных форм автомобилей.
Французы любят небольшие, даже скорее маленькие автомобили. Они должны быть изящны, очень поворотливы ведь втиснуться на стоянку где-нибудь в Париже только немногим легче, чем проехать сквозь игольное ушко. И в то же время французы с легкостью пренебрегают вообще внешностью машин. Чем еще объяснить огромную популярность во Франции машины, которая известна под прозвищем «де шво» (две лошади)? Удобная, надежная, но страшно некрасивая. При взгляде на нее думаешь о консервной банке. Особенно сильно чувствуешь контраст между американской, и французской школой конструирования машин, когда на улицах Парижа видишь огромную американскую машину. Словно кит в окружении сардинок, плывет она по улицам, не имея возможности остановиться. Ей никогда не втиснуться в свободное место, оставленное «симкой» и «пежо», не найти себе пристанища, кроме, какого-нибудь платного гаража, откуда владелец при всей своей надменности вынужден пересесть в такси или метро.
Наши «Волги», и «Москвичи» скорее отражают не характер наших людей, а состояние дорог в нашей стране; именно такие машины, с высоким клиренсом, и крепко сделанные, нужны нам сейчас. Отличным доказательством тому было знаменитое ралли Лондон - Сидней, когда наши машины, отставая от американских на хороших дорогах, наверстывали упущенное на проселках Азии, и Австралии.
Так вот, наш «джип» был именно такой американской нахальной машиной. Невероятно мощный двигатель, двуспальная ширина машины - все это давало ей превосходство над другими. И когда я садился за руль, во мне просыпались низменные чувства, мне хотелось обгонять всех, ехать посредине дороги, демонстрировать свое преимущество. Машина меня, как бы подчиняла, как бы говорила «Со мной ты можешь все, плюнь на всех, нажми на акселератор и.» Потом на разбитых дорогах Танзании, когда у нее начали вываливаться стекла, ломаться колеса, она поубавила спеси, и уже более почтительно смотрела на трудяги «лендроверы», которые не блестели белой эмалью, не имели обтекаемых форм, но которые служили нам верой, и правдой, несмотря на свой довольно преклонный возраст.
Дороги Танзании в основном грунтовые. Часть магистральных дорог заасфальтирована, но большая часть имеет грейдерное покрытие. Эти дороги ужасно пыльные. Незадолго до нашего приезда, в период дождей, в Танзании были страшные наводнения, многие мосты снесены, дороги сильно пострадали. Мы начали свою работу в сухой период, когда проехать практически можно всюду, русла рек пересохли, и поэтому отсутствие мостов не мешает. В сухой период местные жители выходят на починку дороги. Ремонт заключается в засыпке ям, и колдобин несколько десятков африканцев мотыгами перебрасывают землю с края дороги в центр, где проходящие машины уже укатывают эту землю.
Благодаря высокой проходимости наших машин, и сухим дорогам мы можем проехать практически всюду, единственными препятствиями являются лес, и скалы. Чтобы сэкономить время, мы всюду ездим на машинах, в день иногда проезжали по 100 - 120 километров, выходим лишь на небольшие боковые пешеходные маршруты, чтобы осмотреть коренные выходы пород, и естественных обнажений. Конечно, иной раз и весь маршрут приходится выполнять пешком - если надо взбираться на вулканы или пробираться через тропические леса.
В наших машинах над сиденьями в крыше прорезаны люки, из них открывается прекрасный круговой обзор, можно прямо на ходу вести фото, и киносъемку, ориентироваться, и следить за изменениями в рельефе, и в скальных выходах пород.
Ездить в маршрут лучше на одной машине, так, как поднятая ею пыль долго мешает сидящим во второй машине видеть окружающее.
На обочине дороги часто встречаются мужчины; они сидят или не спеша идут куда-то, положив на плечо копье, палку. Увидев идущую машину, они поднимают руку. Нет, они не просят подвезти их, просто хочется поговорить, расспросить о новостях, самому рассказать, что-нибудь. Праздных женщин вы на дорогах не встретите, обычно они несут, какой-нибудь груз или спешат куда-то с деловым видом - всю основную работу в деревне выполняют они. Во многих племенах здесь распространена полигамия, чему способствует, и широко распространенная в этих краях мусульманская вера. Наши шоферы-тоже мусульмане, и это имело даже некую положительную сторону они в рот не брали спиртного.
Погода нам очень нравилась. Дни обычно стояли облачные, температура днем держалась около 25°, дождей совершенно не было. Конечно, не надо забывать, что стояла зима южного полушария. Но около экватора это особой роли не играет. Вторым важным фактором являлась высота. Мы работали обычно в интервале высот от 1 000 до 2 500 метров над уровнем моря. Всегда ощущали жару, когда спускались вниз, в Дар-эс-Салам.
В этом году в экспедиции было три дробовых ружья, и поэтому у нас довольно часто стали появляться дикие цесарки, куропатки на ужин. Охота на дичь в Танзании не интересна цесарка - птица крупная, летает медленно, близко подпускает стрелка, так, что особой ловкости, и не нужно для того, чтобы ее подстрелить. Нарезное оружие мы не брали с собой, и на крупную дичь не охотились. Нас выручали холодильники, где запасы мяса хранятся довольно долго. По-прежнему экспедиция не имела оружия для защиты, у нас лишь две ракетницы могли претендовать на эту роль. Однажды мы выстрелили вверх в присутствии нескольких масаев. Воины бросились врассыпную, с ужасом глядя, как в небе загорелась красная звездочка, и стала падать на них, а, когда она так же таинственно исчезла, как, и появилась, они пришли в восторг. Уже потом нам рассказывали, что среди масаев мы стали известны, как «люди, зажигающие звезды». Масая сейчас трудно чем-либо удивить автомобили, и самолеты, дальнобойные винтовки с оптическим прицелом, и транзисторные приемники им известны, и не вызывают удивления, но ракетницу они видели впервые, и она, по-видимому, произвела неизгладимое впечатление на них,
Маршруты наши проходили иногда через густонаселенные районы, а иногда, и совершенно пустынные. Работая у подножия вулкана Олдонья-Ленгаи, мы вынуждены были воду доставлять на машине за 25 - 30 миль. Вулкан в этом году молчал, и наши сотрудники Поляков, и Краснов совершили на него восхождение. Хотя вулкан, и имеет сравнительно ровные склоны, но восхождение на него считается не из легких. Однажды в этом пустынном районе Северной Танзании Логачев встретил двух измученных, обессиленных альпинистов - парня, и девушку. Три дня они пробирались по саванне без продовольствия, имея только фляжку воды. С ними случилась неприятность - сломалась машина, на которой они из Кении пытались доехать до подножия вулкана. Они уже прошли около 50 миль, и им предстояло еще пройти около 30, когда они встретили нашу машину. Мы напоили, накормили их, и отвезли в ближайший райцентр, где было автобусное сообщение. Парень, и девушка подвергались серьезной опасности из-за сравнительного пустяка - поломки в машине. Этот случай еще раз напомнил нам, как важно подстраховывать друг друга, строго контролировать время возвращения из маршрутов.
Днем мы обедали в маршруте бутербродами, и фруктами. Работали до пяти часов, к шести надо было возвращаться в лагерь, так, как темнеет здесь быстро, и всегда в одно, и то же время. Но, конечно, преду64
смотреть все возможные осложнения, и препятствия, которые возникнут в маршруте, невозможно. Так, в конце лета, когда саванна высыхает, достаточно малейшей искры, чтобы она вспыхнула страшным пожаром. Причины пожаров не совсем ясны. Местные жители утверждают, что часто это делают скотоводческие племена, так, как существует убеждение, что после пожара трава растет быстрее, и лучше. Часто масаи зажигают саванну около своих селений, выжигая под контролем вокруг сухую траву. Этим они, как бы создают защитную полосу на случай большого пожара в сильный ветер.
Нам приходилось несколько раз сталкиваться с травяными пожарами. Должен сказать, что они производят внушительное впечатление. Когда горит саванна с высокой (до метра) травой, столб, вернее, стена пламени иногда достигает 15 - 20-метровой высоты. Этот пожар грозен, и прорваться через стену огня очень трудно, практически невозможно. Такие пожары мне пришлось видеть только два раза. Обычно травяной покров к концу года стравлен дикими животными, и имеет высоту в несколько десятков сантиметров, пламя идет неровным фронтом, высотой до метра, редко до двух. Фронт пожара движется в зависимости от ветра со скоростью от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров в минуту. Глубина фронта тоже невелика - несколько метров. Такую полосу огня можно пересечь на быстро идущей машине, приняв некоторые меры предосторожности. Например, нельзя пересекать линию фронта с пустым или полупустым баком, бензин в баке не загорится, а вот пары бензина могут взорваться. Можно пустить встречный пал, выжечь остров среди саванны (конечно, следить за тем, чтобы этот пал не перерос в новый пожар), поставить машину на этом острове, и ждать, чтобы пожар обогнул выжженное место. Даже сравнительно небольшие препятствия, такие, как грунтовая дорога шириной 4 - 5 метров, обычно останавливают пожар средней силы.
На плато Серенгети мне пришлось наблюдать пожар, фронт которого вытянулся на десятки километров. Огонь оставлял за собой сотни квадратных километров черной, выжженной земли. Крупные животные не страдают от таких пожаров - они легко могут убежать от медленного нашествия, но вот мелкие животные мыши, грызуны, насекомые - гибнут в огне. Это хорошо знают цапли, марабу, журавли, которые тысячами слетаются на пожарище, и пируют там, съедая погибших мелких животных. Они так обжираются, что не могут летать. Когда мы на машине проезжали через стаю этих птиц, они, подпрыгивая, и размахивая крыльями, отбегали прямо из-под колес идущей машины, но взлететь не могли.
Научно-исследовательский институт, работающий в заповеднике Серенгети, специально изучает влияние степных пожаров на изменение флоры, и фауны саванны. На одинаковых участках изучается растительность, подвергавшаяся, и не подвергавшаяся пожару. Ботаники утверждают, что особенных б. <Наука, и жизнь» № 2.
преимуществ выжженные участки не имеют перед нетронутыми, но фауна - грызуны, и насекомые - сильно страдает от пожаров. Ученые считают, что в конце концов уничтожение мелкой фауны должно сказаться на росте травяного покрова отрицательно, так, как нарушаются внутренние связи, установившиеся в природной среде.
В августе дым горящей саванны затягивает горизонт мглой, а воздух насыщен запахом гари. Ночью цепочки огней от горящей травы на склонах гор производят впечатление ночного города. И хотя ты, и знаешь, что до ближайшего освещенного населенного пункта десятки, а то, и сотни километров, иллюзия очень сильна. Кажется, что можешь различить огни фонарных столбов, отблески от фар идущих машин, рекламы, вспыхивающие красными, и желтыми огнями. И тебя, как городского жителя, начинает тянуть к ним, к удобству, и комфорту города, из этой дикой, и неуютной саванны.
В первом году мы опасались ядовитых змей. Но за два года видели их не больше десяти, и ни разу они не предпринимали попыток нас атаковать. Гораздо больше неприятностей доставляют насекомые. Множество клещей, сидящих на кустах, и в траве, стремятся вцепиться в вас. Вечером после маршрута приходится внимательно осматривать себя, снимать этих кровопийц. Ночью только противомоскитные сетки дают возможность спокойно уснуть. Почти нет способов борьбы с мухой цеце, которая прокусывает даже толстую ткань рубашек. В этом году нам пришлось работать в районах, где наблюдались случаи заболевания сонной болезнью. Пришлось проделать специальные анализы крови, чтобы убедиться, что мы не стали носителями этой страшной болезни.
Вечером, когда все возвращались из маршрута, мы ужинали, и садились за обработку собранных материалов, упаковывали образцы, обменивались результатами наблюдений. На обеденном столе раскладывались карты, аэрофотоснимки, обсуждались выводы, и намечались маршруты на следующий день. Одна за другой в палатках загорались газовые лампы, включались радиоприемники. К одиннадцати часам лагерь засыпал, только на общем обеденном столе горела большая дежурная лампа, освещая заснувший лагерь, и отпугивая, как мы надеялись, нежелательных ночных посетителей. А утром снова раздавался крик «Подъем!», и снова начинался трудовой день.
Через каждые 8 - 10 полевых дней мы возвращались на нашу базу в Моши. Здесь в большом двухэтажном доме нас ждали письма из дома, горячая ванна, удобные постели, кино по вечерам, бутылка чтива за ужином. Машины уходили на профилактику в гараж, покупались продукты для следующего выезда в поле, производилась генеральная стирка, ремонтировалось снаряжение, просматривались полученные из проявки диапозитивы, и пленки, оплачивались полученные в наше отсутствие счета. А через пару дней снова в поле, в лагерную жизнь.
