НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ КОЛЬЦОВ
(3.VII.1872 - 2.XII.1940]
Академик Б. ACTАУРОВ.
«Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты. солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари.
Так ложная мудрость мерцает, и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума
Да здравствует солнце, да скроется тьма!»
А. С. Пушкин «Вакхическая песня»
Строки великого поэта взяты эпиграфом этой статьи не случайно. Все говорит за то, что сознательно или подсознательно - по повелительному зову натуры, но они стали жизненным девизом Николая Константиновича Кольцова, сто лет со дня рождения которого мы отметили летом прошлого года первыми кольцовскими чтениями.
Почитатель русской поэзии, он знал ее великолепно, а лиру Пушкина боготворил, и помнил наизусть множество его стихов.
Однако именно эти строки он - уже немолодой, и всеми признанный ученый, - не боясь показаться сентиментальным, и смешным, любил произносить с проникновенным чувством в торжественные, и радостные дни, на празднествах науки, и жизни.
Непримиримым врагом всякой «тьмы», всякой косности, рутины, и обскурантизма, поборником «света», научной истины, и прогресса он, и оставался всю сознательную жизнь.
«Пред солнцем бессмертным ума» «величайшего биолога XIX века» (его собственное определение Чарлза Дарвина) он проявил преклонение, и против «ложной мудрости» вознегодовал, когда еще юношей написал в своем дневнике «Поведение Вирхова отвратительно, и надеюсь, ему, когда-нибудь будет стыдно!» Это было сказано по поводу фразы Р. Вирхова «Мы стоим на пороге одного научного банкротства, последствия которого еще нельзя учесть; дарвинизм должен быть вычеркнут из ряда научных теорий»
Представителем наиболее прогрессивного крыла русской интеллигенции, ученым-гражданином предстает приват-доцент кафедры сравнительной анатомии императорского Московского университета Н. К. Кольцов в годы русской революции 1905 года.
В составе «кружка одиннадцати горячих голов», возглавлявшегося астрономом-коммунистом Павлом Карловичем Штернбергом, он оказывается в водовороте революционного движения. Именно в его кабинете в Институте сравнительной анатомии печатаются на подпольном мимеографе протесты, и воззвания Студенческого комитета, и преподавателей, хранятся политические прокламации, и листовки.
С особой яркостью проявляется эта черта его натуры, когда после кровавого подавления революции он издает книжку «Памяти павших» (жертвы из среды московского студенчества, Москва, 1906). Видно, не позволяла ему поступать иначе его гражданская совесть, если в обстановке черносотенного террора пишет он до безрассудности смелый протест с таким вот оглавлением:
«1. Октябрьские дни. Подготовление студенческих погромов в печати, и церквах. Избиение студентов в Охотном ряду 15 октября. Избиение студентов казаками около манежа 16 октября. Избиение в церкви. Манифест 17 октября. «Дни ужаса, и позора для Москвы» 21, и 22 октября. Студент, засеченный, и растрелянный у Горбатого моста. Убийство-казнь А. Сапожкова в Голутвине. Особые милости войскам, и казакам в благодарность за подавление Московского восстания. «Не плачьте над трупами павших борцов!»
Вскоре после жестокого подавления революции была назначена к защите превосходная докторская диссертация Н. К. Кольцова, посвященная строению клеток спермиев десятиногих раков, и роли клеточных формоопределяющих образований (так называемый «кольцовский принцип»).
Об этой своей работе, писать которую он начинал в горах Швейцарии, а заканчивал на хуторе близ Диканьки, Кольцов впоследствии сказал «Может быть, именно потому, что с этой работой у меня связано так много красивых воспоминаний, я считаю ее лучшей из всего, что мною написано». И от этой, по его собственной оценке, лучшей работы - гарантированного средства получить заслуженную ученую степень - он бескомпромиссно отказывается «Я отказался защищать диссертацию в такие дни при закрытых дверях - студенты бастовали, - , и я решил, что не нуждаюсь в докторской степени. Позднее своими выступлениями во время революционных месяцев я совсем расстроил свои отношения с официальной профессурой, и мысль о защите диссертации уже не приходила мне в голову»
В 1909 году, как результат этой порчи отношений, в порядке реакции на переросшую рамки допустимого политическую деятельность в университете были закрыты кольцовские практикумы. Он был лишен возможности демонстрировать на лекциях зачастую им же сделанные музейные препараты. Это было тяжелым ударом, все протесты, и предложения организовать занятия и лекции в помещении, нанятом на личные средства Николая Константиновича, оказались тщетными. Поддержка была выражена только студентами, поднесшими ему трогательный сочувственный адрес.
Реакция поднимала голову, положение левой профессуры становилось нестерпимым. В 1911 году в знак протеста против разгрома, произведенного в университете реакционным министром просвещения Кассо, Н. К. Кольцов вместе с другими независимыми профессорами демонстративно покидает университет с тем, чтобы вернуться в него лишь после Октябрьской революции.
Теперь, после ухода из университета, и опять в ногу с прогрессивными течениями века, - мы видим его активнейшим деятелем высшего женского образования, профессором Высших женских курсов. Одновременно он начинает педагогическую и исследовательскую деятельность во вновь открытом Народном университете имени Шанявского, и остается в его стенах в течение всех десяти лет, которые просуществовала эта «вольная высшая школа», подготовившая в своей лаборатории целую плеяду известных биологов кольцовской школы.
Вклад в науку, сделанный к этому времени Н. К. Кольцовым, уже так неоспорим, что в 1915 году Российская Академия наук представляет его к званию действительного члена по специальности «экспериментальная зоология» при условии, что он перенесет свою деятельность в Петербург, где тогда были сосредоточены все академические учреждения. Но Кольцов не хочет покидать Москву, где у него сформировалась группа деятельных учеников, он просит спять его кандидатуру и получает звание члена-корреспондента.
Я нарочно выбрал эти странички дореволюционной биографии молодого Н. К. Кольцова. Общественная деятельность ученого, на мой взгляд, лучше всего может обрисовать его облик, как человека. Но, и чисто научная сторона его деятельности - это проявление того же девиза за все передовое, за научный прогресс, против застоя, казенщины, консерватизма.
Формирование Н. К. Кольцова, как ученого началось в ту эпоху, когда открытие великих принципов естественного и искусственного отбора осветило будущее биологической науки новым светом, и породило волну почти всеобщего интереса к разработке вопросов видообразования и филогенеза. Интересы зоологов-дарвинистов устремились в то время более всего в те области исследования, где эволюционный подход был наиболее очевиден, и плодотворен, - в сравнительную анатомию и сравнительную эмбриологию. Эти же доминирующие интересы определили, и начальный период научной деятельности Н. К. Кольцова. В конце университетского курса он работает у будущего академика М. А. Мензбира в «Кабинете сравнительной анатомии». Здесь были сделаны первые, еще студенческие его работы, посвященные проблеме происхождения и развития парных конечностей позвоночных, его первая научная работа «Развитие таза у лягушки», и капитальный труд «Пояс задних конечностей и задние конечности позвоночных», за который ему была присуждена при окончании университета золотая медаль. Великолепно выполненный оригинал этой ненапечатанной работы - около 700 страниц текста, каллиграфически написанного крупным, характерным кольцовским почерком с многочисленными собственными рисунками пером, хранится ныне в библиотеке Института биологии развития АН СССР.
Хотя Н. К. Кольцов рано отошел от интересов сравнительной анатомии, он успел внести в эту область большой вклад, и его имя в нашей стране стоит в ряду ее признанных основоположников. Ему принадлежит сохранившее до сих пор полное значение классическое исследование «Развитие головы миноги - к вопросу о метамерии головы позвоночных», посвященное фундаментальной проблеме, поставленной еще Вольфгангом Гёте, - происхождению головы позвоночных. За это исследование, впоследствии ставшее его магистерской диссертацией, Петербургское общество естествоиспытателей присудило ему премию имени К. Ф. Кеслера.
Можно не сомневаться, что в основе того интереса, который Н. К. Кольцов питал вначале к исследованиям в области сравнительной анатомии, лежала не только возможность широких филогенетических построений и разработки теории эволюции, но, и прежде всего окрылявшее его убеждение в правильности и действенности материалистического мировоззрения дарвинизма. Вот, что пишет он, например, в дневниках в адрес популяризатора, и глашатая дарвинизма К. А. Тимирязева, отдавая себе отчет в своих впечатлениях о годичном заседании Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии «Особенно свежила речь Тимирязева. Я всегда люблю его слушать (речь была направлена против витализма, и виталистов. - Б. А.). Была у него в речи фраза, где он отрекался от «веры» в механическое объяснение природы и дарвинизма, но на самом деле этой «верой», убеждением, и действуют его речи. Он сам кипит, горит, волнуется и умеет передать свой огонь, свою «веру» слушателям. Воодушевление после его речи стояло в аудитории страстное, хорошее воодушевление, и большое за это спасибо Климентию Аркадьевичу»
По окончании университета Н. К. Кольцов дважды (в 1897 - 1898, а затем в 1902 - 1903 годах) побывал за границей. Он имел возможность поработать в крупных биологических лабораториях - в Киле у цитолога Флемминга и его ассистента Мёвеса, в Гейдельберге у цитолога, и протистолога О. Бючли, а также на морских биологических станциях на руководимой А. Дорном международной станции в Неаполе, в Роскове и в принадлежавшей тогда России станции в Виллафранке.
Это было время, когда в биологии уже наметилось падение интереса к описательным морфологическим наукам, приобретавшим устойчивые, законченные очертания. Зарождались новые, молодые течения - экспериментальная цитология, биологическая химия, механика развития, генетика, открывавшие еще неизведанные перспективы познания органического мира. Не удивительно, что в интересах необычайно чуткого ко всем свежим научным течениям Н. К. Кольцова также произошел полный перелом. Он окончательно потерял вкус к чисто сравнительно-анатомическим проблемам. Представшее его глазам великолепие морской фауны влекло его, как пишет он сам, от изучения морфологии на мертвых препаратах к исследованию жизненных процессов на живом объекте.
И вот клетка, этот основной элемент живого, наделенный полнотой жизненных свойств, таящий в себе разгадки фундаментальных биологических проблем, допускающий исследование с точки зрения физики, химии, и разных далеко разошедшихся биологических дисциплин, стала тем объектом, над которым он работал всю жизнь, пользуясь биологическим экспериментом, как своим неизменным исследовательским оружием.
Перелистывая большой (650 страниц), посвященный столетнему юбилею клеточной теории том «Организация клетки» (1936), куда вошли законченные к 1935 году экспериментальные исследования, а также теоретические статьи по общим проблемам биологии, просматривая вышедшие после этого работы по морфологии и физиологии пигментной клетки, превосходную работу «Структура хромосом, и обмен веществ в них», а также огромные, почти подготовленные к печати, по оставшиеся неопубликованными материалы по этим вопросам, воочию убеждаешься, что при всей широте диапазона научной деятельности Н. К. Кольцова именно экспериментальная цитология явилась той красной нитью, которая определила его творческий путь, как исследователя.
«Я не хотел, бы быть неверно понятым, - пишет он в своей научной автобиографии. - Я вовсе не отрицаю огромных достижений сравнительной анатомии, и эмбриологии в XIX столетии. Каждому современному биологу необходимо быть знакомым с этими достижениями так же, как с таблицей умножения. Но чистый сравнительный, и описательный методы исчерпали свои возможности и свою проблематику. Только в соединении с экспериментальной методикой новых биологических дисциплин - в особенности физиологии развития (почти синоним позднейших понятий «механика развития», «биология развития» - Б. А.), и генетики - старая сравнительная анатомия и эмбриология могут возродиться, как активные творческие науки»
Разумеется, не может быть, и речи, чтобы преуменьшать заслуги других крупнейших биологов в создании экспериментальной биологии в нашей стране. Среди ее зачинателей и пропагандистов нельзя забывать имен В. М Шимкевича, С. Г. Навашина, Н. В. Насонова, Ю. А. Филппченко, и др. Однако нет никакого сомнения, что уже очень рано именно Н. К. Кольцов определился, как всеми признанный лидер самых живых течений экспериментальной биологии.
Теперь, перед лицом небывалого размаха научно-исследовательской работы в пашей стране, нам уже трудно себе представить, что такие широкие русла исследования, как эндокринология, физико-химическая биология, генетика, экспериментальная цитология, не говоря уже о ряде более мелких ручейков, ныне поглощающие груд сотен и тысяч ученых, разрабатывающиеся во многих лабораториях, и даже специальных институтах, у истоков своего появления в пределах нашей родины теснейшим образом связаны с инициативой Н. К. Кольцова, возникали при его личном участии или под его сильнейшим влиянием.
Расцвет научно-организационной деятельности Н. К. Кольцова приходится на послеоктябрьские годы, когда перед ним открываются для этого большие возможности, как перед членом Высшего медицинского совета, руководителем комиссии Академии наук по изучению естественных производительных сил СССР (КЕПС), академиком ВАСХНИЛ. Одним из главных его научно-организационных свершений было создание Института экспериментальной биологии, первого и долгое врем; единственного самостоятельного, не связанного с преподаванием биологического исследовательского учреждения в пашей стране. Институт был основан в 1917 году на средства Московского общества научных институтов, а в 1920 году перешел в ведение Наркомздрава РСФСР.
Здесь Н. К. Кольцов получил возможность осуществить свою заветную мечту - «объединить в одном исследовательском учреждении ряд новейших течений современной экспериментальной биологии с тем, чтобы изучать те или иные проблемы с разных точек зрения, и по возможности различными методами»
Как прав и проницателен был Н. К. Кольцов в этом стремлении к синтезу главных ветвей общей биологии!
Это было прогрессивно даже тогда, когда в силу незрелости самих наук, и недостаточной глубины знаний о самом «дне жизни», о молекулярном уровне биологических процессов подлинный синтез, в сущности, был невозможен.
Однако реальные предпосылки к объединению разобщенных биологических наук все же возникли, и «мощный толчок к развитию синтетической биологии», которого ожидал Н. К. Кольцов от содружества биохимии, цитологии, генетики, и физиологии развития, произошел, но только это произошло через десяток - полтора лет после того, как он так проницательно к этому призывал, уже после его смерти, в середине нашего века, в сороковых - пятидесятых годах. Толчок к широкому объединению "произошел, после того, как генетический анализ захватил мир микробов и коснулся биохимических признаков, то есть перешел на молекулярный уровень, когда генетика, биохимия, и биофизика, расшифровав генетический код белкового синтеза, разъяснили роль ДНК и РНК в наследственности, и синтезе специфических белков, короче говоря, когда родилась молекулярная биология.
Институт экспериментальной биологии просуществовал под бессменным руководством Н. К. Кольцова в течение 22 лет, а в 1939 году влился в состав Всесоюзной академии наук, получив название Института цитологии, гистологии и эмбриологии.
Теперь в итоге довольно сложного пути его преемником по комплексному экспериментальному подходу к анализу биологических явлений, и по составу ученых - в значительной доле представителей кольцовской школы - является Институт биологии развития АН СССР.
Казалось бы, одного создания и руководства столь крупным, и разносторонним учреждением, как Институт экспериментальной биологии, с избытком достаточно, чтобы исчерпать творческую энергию одной жизни даже выдающегося организатора науки. Однако этот институт был далеко не единственной точкой приложения организаторских сил Н. К. Кольцова.
Помимо исследовательских лабораторий, возникавших при всех вузах, в которых Н- К. Кольцов преподавал, на всем пути его жизни рождаются по его инициативе биологические институты и станции, в дальнейшем нередко начинающие самостоятельную жизнь. При его инициативе, и участии С. Н. Скадовским основана Звенигородская гидро-физиологическая станция, долгое время состоявшая при кольцовском институте, а потом переданная Московскому университету (теперь это основная летняя база биологического факультета МГУ). В 1920 году им основана долгое время работавшая под его руководством Аниковская генетическая станция, впоследствии ставшая центральной станцией Наркомзема по генетике сельскохозяйственных животных. Им созданы плодотворно работавшие лаборатории при генетическом отделе Московского филиала Комиссии по изучению естественных производительных сил России Академии наук и при Всесоюзном институте животноводства. Им включена в Институт экспериментальной биологии Кропотовская биологическая станция на Оке, ныне расширенная, и служащая прекрасной экспериментальной базой для разнообразных работ Института биологии развития АН СССР.
Велика роль Н. К. Кольцова, как деятеля научной прессы, популяризатора знаний, ученого-пропагандиста. Н. К. Кольцов основал и редактировал несколько руководящих биологических журналов, был инициатором, редактором или участником многих научных, и научно-популярных изданий. Он играл крупную роль в Госиздате и Биомедгизе, был редактором биологических отделов Большой советской, и Большой медицинской энциклопедий. Обладая даром ясного и увлекательного изложения, он сам написал множество научно-популярных брошюр, и статей. Он был душою журнала «Природа», вместе с А. М. Горьким принимал деятельнейшее участие в журналах «Научное слово», «Наши достижения» «Социалистическая реконструкция и наука», и др.
Кольцов всегда стремился возможно теснее приблизить биологические исследования к запросам жизни, к насущным проблемам медицины и сельского хозяйства. Это прекрасно можно видеть на примере того великого вклада, который он внес в развитие, как теории, так, и практического применения науки о наследственности.
Первые теоретические исследования по генетике дрозофилы были начаты в СССР в его институте, в лаборатории С. С. Четверикова. Он неустанно привлекал к этим работам внимание биологов и сам сделал здесь важнейшие исследования, и обобщения. Вспомним хотя бы только развитую им и ныне подтвердившуюся в своей принципиальной основе гипотезу матричной редупликации (удвоения) хромосом. Эта гипотеза, оказавшая сильное влияние на биологическую мысль, была впервые обнародована им' в 1927 году, на торжественном открытии Третьего всероссийского съезда зоологов, анатомов, и гистологов в Ленинграде. Углубляя и расширяя общебиологические принципы «все живое из яйца», и «каждая клетка от клетки», Н. К. Кольцов провозгласил тогда парадоксальный, на первый взгляд, общий принцип «каждая молекула от молекулы». Разумеется, при этом имелись в виду отнюдь не любые молекулы - речь шла о «наследственных молекулах»
В этой идее, убедительно аргументированной на уровне знаний того времени, нетрудно видеть прообраз основных представлений современной молекулярной генетики. Разница состоит лишь в том, что генетическая информация представлялась Н. К. Кольцову закодированной не чередованием нуклеотидов ДНК, а последовательностью аминокислот в высокополимерной цепочке белковой макромолекулы.
Понадобился длительный период развития биохимической генетики, зарождение и расцвет генетики микроорганизмов, прежде чем точный анализ смог дать оценку его гипотезы, раскрыть истинную природу наследственных молекул, нарисовать картину их редупликации, понять взаимоотношения нуклеиновых кислот, и белков и расшифровать код наследственной информации.
Теперь вполне очевидно, что, хотя конкретные предположения Н. К. Кольцова о химической природе наследственных молекул оказались во многом ошибочными, в своей принципиальной основе они были гениальным предвидением, и знаменовали приметную идейную веху на прямом пути от открытий Грегора Менделя к современной молекулярной биологии.
Поразительно, как верно предугадывал Н. К. Кольцов открытия генетики. За 10 лет до открытий радиационного мутагенеза, сделанных Г. А. Надсоном и Г. А. Филипповым на дрожжах, Г. Мёллером на дрозофиле, и Л. Стадлером на ячмене, в 1916 году в речи на торжественном заседании Общества Московского научного института он высказал мысль, что «глубоко проникающие, необычные в природе рентгеновские лучи» должны вызывать мутации. «Надо, - говорил он, - путем сильной встряски зачатковых клеток изменить их наследственную организацию и среди возникающих при этом разнообразных, большей частью, вероятно, уродливых, но наследственно стойких форм отобрать жизнеспособные, и упрочить их существование тщательным отбором. И я верю, что нам уже недалеко ждать того времени, когда человек властной волею будет создавать новые жизненные формы. Это самая существенная задача экспериментальной биологии, которую она уже теперь может ставить перед собою, не откладывая в далекое будущее»
Он направил поиски, и в сторону химического мутагенеза, и вскоре химические мутации были открыты у него в институте В. С. Сахаровым и в Ленинграде М. Е. Лобашовым. В дальнейшем метод химического мутагенеза был разработан И. А. Рапопортом, поставлен на службу сельскому хозяйству. Задолго до того, как получение экспериментальных полиплоидов стало превращаться в новый метод селекции, Кольцов призывал к созданию новых, полиплоидных ферм.
Всемерно развивая исследования по общей генетике, Н. К. Кольцов ясно отдавал себе отчет, что именно генетика имеет величайшее значение, и для медицины, и для сельского хозяйства.
Под его руководством начинается ряд работ по генетике не только лабораторных, но, и сельскохозяйственных животных - кур, кроликов, овец, крупного рогатого скота, мулов, гибридов одно и двугорбого верблюдов, искусственно разводимых рыб, шелкопряда, и других.
По его идее с целью искусственной регуляции пола животных ставятся опыты по разделению методом электрофореза X-, и У-спермиев. Сам Кольцов начинает интереснейшие исследования по искусственному побуждению к развитию неоплодотворенных яиц шелковичного червя (так называемому искусственному партеногенезу).
Несмотря на то, что сам он зоолог, Кольцов горячо пропагандирует применение только, что открытого тогда метода получения полиплоидных растений посредством действия алкалоида-колхицина, стимулируя здесь работы не только с сельскохозяйственными (вика, гречиха), по, и с важными для здравоохранения лекарственными растениями (рицинусом, пиретрумом, опийным маком, и др.). В этой области Н. К. Кольцов, и сам делает интереснейшее исследование, изложенное в далеко смотрящей вперед статье «О возможности планомерного создания новых генотипов путем кариокластических воздействий» (1938).
В двадцатые годы, в период, когда в связи с бурным прогрессом медицины, и общего подъема культуры стало очевидным резкое падение роли отбора в человеческом обществе, многих ученых охватило чувство опасности биологического «вырождения» человека. В это время весь мир обуяли идеи биологического облагораживания человеческого рода. Отдал им дань, и Н. К. Кольцов.
Евгенические идеи Н. К. Кольцова носили яркую гуманистическую окраску, однако в них было немало спорного. В кратком популярном очерке об этих спорных проблемах говорить невозможно; более полное освещение этой стороны деятельности Н. К. Кольцова читатель может найти в специальных статьях (Б. Л. Астауров. «Бюллетень Моск. общества испытателей природы» № 6, 1972 г.; П. Ф. Рокицкий. «Вопросы философии» № 7, 1972 г.).
Бесспорна, однако, великая заслуга, и пионерская роль Кольцова в нашей стране в тех важнейших областях, которые теперь мы называем антропогенетикой, и медицинской генетикой. В этом, собственно, и со стояло конкретное воплощение его евгенических устремлений. Еще в 1922 году он предпринял широко известные исследования столь важного при переливаниях крови признака, как группы крови по ее способности к агглютинации. Об этих работах недавно вспомнил, и высоко их оценил крупнейший авторитет медицинской генетики Курт Штерн.
Под руководством Н. К. Кольцова методом обследования семей велся анализ наследования ряда нормальных признаков (вроде цвета волос, и глаз), и наследственных дефектов человека (глухонемоты, уродств, эндемического зоба), начали работать первые медико-генетические консультации, были осуществлены первые в СССР работы по изучению наследственности, и изменчивости сложных признаков человека на однояйцевых близнецах.
Являясь в области общей генетики, цитогенетики, и генетики животных бесспорно такой же крупной фигурой, какой в области генетики, и селекции растений был Н. И. Вавилов, Н. К. Кольцов в середине 30-х годов оказался перед лицом нараставшей волны антигенетического догматизма, и вместе с Н. И. Вавиловым принял на себя главную мощь ее тяжкого удара.
Здесь судьба еще раз, уже на склоне его дней, потребовала, чтобы он сделал выбор между отказом от своих научных убеждений, и верностью своему жизненному девизу. Он выбрал путь борьбы против «ложной мудрости», не колеблясь, и, пожертвовав постом руководителя своего любимого института, ушел в тишину уединенной лаборатории.
Два последних года своей жизни он особенно много экспериментировал, спеша закончить четвертую часть своих знаменитых «Исследований о форме клетки», над которой он с перерывами работал в течение почти 20 лет. Внезапная болезнь застала Николая Константиновича за рукописью программной речи «Химия, и морфология», которую он должен был прочесть в феврале 1941 года на юбилейном заседании старейшего Московского общества испытателей природы. Судя по всему, эта речь должна была дать широкую, и оригинальную интерпретацию клеточных структур в их статике, и динамике, на основе глубокого синтеза новейших открытий, и представлений в области субмикроскопического строения органических веществ, и собственных экспериментальных данных ученого. Но на торжественном заседании было прочтено лишь оборванное на полуфразе вступление, и уже не самим автором.
Когда-то в своей радиолекции, прочитанной от имени Московского дома ученых, Кольцов обратился к молодежи со словами «Вы, молодежь, вступая в жизнь, верьте в могущество науки, и человека, дерзайте, и вместе со мной провозгласите «Слава дерзновенной науке!»
Верность дерзновенной науке, верность своему идеалу - «бессмертному солнцу ума» - он сам сохранил до последних своих дней.
