Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

МУЖЕСТВО ВЕЛИКОГО КОЛЬЦОВА

Доктор физико-математических наук В. СОЙФЕР

Безумству храбрых поем мы песню.
А. М. Горький


В истории отечественной науки много трагических страниц. Тяжелая судьба выпала талантливейшим российским ученым, которым пришлось работать в период, когда наука находилась под гнетом политики и идеологии. В наибольшей степени пострадала биология, и особенно генетика. Журнал "Наука и жизнь" не раз обращался к этой теме; на его страницах печатались материалы, посвященные Н. И. Вавилову, Н. В. Тимофееву-Ресовскому и другим ученым, чья научная и личная судьба так или иначе была искалечена вмешательством властей. В этом номере мы публикуем еще одну трагическую повесть; ее герой - выдающийся биолог Николай Константинович Кольцов, многие открытия которого опередили время и остались незаслуженно забытыми. Предлагаем вниманию читателей журнальный вариант главы из нового переработанного и дополненного издания книги "Власть и наука. История разгрома коммунистами генетики в СССР". Ее автор, профессор В. Н. Сойфер, не только известный специалист в области молекулярной биологии, но и историк науки, опубликовавший несколько книг, среди которых "Очерки истории молекулярной генетики" и "Красная биология". (Читайте интервью с В. Н. Сойфером в журнале "Наука и жизнь" № 3, 2002 г.)

СТАНОВЛЕНИЕ ХАРАКТЕРА И ГОДЫ УЧЕБЫ

Николай Кольцов родился 3 июля 1872 года в Москве в купеческой семье. Его отец умер, когда Коле не исполнилось и года, поэтому дети росли и воспитывались под руководством матери, также происходившей из семьи купца. Старший брат Николая Кольцова - Сергей писал в воспоминаниях о семье:

"Мать наша была образованная женщина. Знала французский и немецкий языки, любила читать, благодаря чему у нас всегда было много книг, имелись всегда так называемые толстые журналы - "Вестник Европы", "Отечественные записки", "Русская мысль" и другие".

Обеспечим библиотеки России научными изданиями!

Интерес ко всему живому Коля Кольцов стал проявлять рано. Как вспоминал старший брат, "ему было не более шести лет, когда подарили ему [игрушечную] лошадь, и первое, что он с ней сделал, - это разрезал ей живот, желая посмотреть, что в нем. Мать, увидя это, сказала: "Ну, быть тебе естественником". Закончив 6-ю московскую гимназию с золотой медалью, он поступил в Московский Императорский университет. В 1894 году дипломную работу Кольцова "Пояс задних конечностей позвоночных", выполненную под руководством выдающегося зоолога профессора М. А. Мензбира, удостоили золотой медали (это была написанная каллиграфическим почерком и содержавшая множество оригинальных рисунков книга форматом энциклопедии и объемом около 700 страниц), а самого его оставили в аспирантуре ("для приготовления к профессорскому званию", как говорили тогда). После сдачи в 1896 году всех полагающихся аспирантам экзаменов он был отправлен в 1897 году на средства университета стажироваться в лучших лабораториях Европы.

Сначала Кольцов уехал в Кильский университет (Германия) к Вальтеру Флеммингу (1843-1905), признанному основателю нового направления - цитогенетики. В 1879 году Флемминг первым описал поведение хромосом при делении клеток (именно он назвал процесс митозом). Термин "хромосома" еще не был введен, и Флемминг описывал "поведение при делении клеток длинных тонких структур, окрашиваемых недавно открытым красителем - анилином". Из Киля Кольцов перебрался в Неаполь, на зоологическую станцию, а потом отправился во Францию - в Росков и в Вилль-Франш. Особенно полезной оказалась работа в Вилль-Франш, где с 1884 года существовала Русская зоологическая станция. Туда приезжали ученые из всех стран, в том числе и из-за океана, и вполне естественно получилось, что Кольцов подружился с молодыми учеными, ставшими впоследствии признанными в мире лидерами биологии, такими, как американец Эдмунд Вильсон (спустя несколько лет он пригласил к себе работать Томаса Моргана, который с тремя учениками за считанные годы разработал хромосомную теорию наследственности).

Затем Кольцов переехал в Мюнхен, где основные эксперименты пришлось проводить на снимаемой им квартире. Он сумел раздобыть микроскоп и микротом, позволявший делать срезы с биологического материала, пригодные для рассматривания в микроскоп. Кольцов был великолепным рисовальщиком, его тончайшие рисунки наблюдаемых в микроскоп картин поражают своей точностью. Даже в середине XX века, когда микрофотографическая техника достигла совершенства, его рисунки конкурировали с микрофотографиями по обилию и точности деталей, по ясности отражения наблюдаемых процессов.

По результатам первой поездки он написал большую книгу "Развитие головы миноги. К учению о метамерии головы позвоночных", напечатанную на двух языках - немецком и русском.

ВТОРАЯ ПОЕЗДКА В ЕВРОПУ И НАЧАЛО РАБОТ ПО ФИЗИКОХИМИИ КЛЕТКИ

В конце 1899 года Кольцов вернулся в Москву, а с 1900 года начал читать в Московском университете в качестве приват-доцента первый в России курс цитологии. В 1901 году защитил магистерскую диссертацию и с 1 января 1902 года снова уехал на два года работать на Запад, сначала в Германию, а потом в Неаполь и Вилль-Франш.

Кольцову было в то время 30 лет. Его эксперименты привели к открытию мирового масштаба - обнаружению в 1903 году "твердого клеточного скелета" в, казалось бы, нежнейших клетках. До него ученые считали, что клетки принимают свою форму в зависимости от осмотического давления наполняющего клетку содержимого. Кольцов оспорил этот основополагающий вывод и вывел новый принцип, согласно которому, чем мощнее и разветвленнее различные структуры каркаса, удерживающего форму клеток, тем больше эта форма отходит от шарообразной. Он предложил термин "цитоскелет", изучил внутриклеточные тяжи во многих типах клеток, исследовал их разветвленность, использовал химические методы для выявления условий стабильности цитоскелета.

Только с конца 1970-х годов ученые начали систематически изучать микротрубочки и другие внутриклеточные тяжи, термин "цитоскелет" был предложен заново, и лишь в последней трети XX века его универсальное значение стали осознавать специалисты по структуре клеток. Значит, Кольцов опередил прогресс науки по меньшей мере на три четверти века! Все биологи нашего времени убеждены, что понятие о цитоскелете сложилось совсем недавно. Но с начала XX века в течение трех десятилетий классик биологии Рихард Гольдшмидт не переставал объяснять в своих переведенных на многие языки книгах "принцип цитоскелета Кольцова" и зависимости трехмерной структуры клеток от положения и состояния внутриклеточных "эластичных волокон", обнаруженных русским ученым. Вспоминая время, проведенное вместе с Кольцовым, Гольдшмидт - свидетель рождения этого принципа - писал на склоне лет: "...там был блестящий Николай Кольцов, возможно, лучший русский зоолог, доброжелательный, непостижимо образованный, ясно мыслящий ученый, обожаемый всеми, кто его знал".

Через несколько лет он добавил к этой характеристике: "Я горжусь, что такой благородный человек был моим другом всю жизнь".

"КОЛЬЦОВСКИЕ ПРИНЦИПЫ"

Вернувшись в Россию в конце 1903 года, Кольцов возобновил чтение лекций в Московском университете и активно продолжал исследования физикохимии клеток. В декабре 1905 года в России началась революция, а в январе 1906 года он должен был защищать докторскую диссертацию. Эксперименты были давно закончены, диссертация написана, дата защиты объявлена. Получая степень доктора, Кольцов обеспечивал себе безусловное продвижение в экстраординарные профессора - о такой судьбе мечтали все исследователи. Однако внешние события изменили течение академических дел. Решением правительства университет был фактически оккупирован войсками, лекции и лабораторные занятия отменены, студентам запретили даже проходить на территорию университета. Как вспоминал позже Кольцов, защита была назначена буквально "через несколько дней после кровавого подавления декабрьской революции".

"Я отказался защищать диссертацию в такие дни при закрытых дверях - студенты бастовали - и решил, что не нуждаюсь в докторской степени, - писал он. - Позднее своими выступлениями во время революционных месяцев я совсем расстроил отношения с официальной профессурой, и мысль о защите диссертации уже не приходила мне в голову".

Надо заметить, что студенты Московского Императорского университета были чуть ли не застрельщиками беспорядков в Москве. Интересно, что одним из руководителей студенчества во время революции 1905 года был дальний родственник Кольцова Сергей Четвериков, который в это время учился в университете и был избран в Центральный студенческий совет, а от него (единственный непосредственно от российского студенчества) делегирован во Всероссийский стачечный комитет. (В 1955 году Сергей Сергеевич Четвериков продиктовал мне воспоминания о том времени, опубликованные много позже).

В 1906 году Кольцов издал брошюру "Памяти павших", цель которой отлично раскрывает напечатанное на обложке разъяснение: "Памяти павших. Жертвы из среды московского студенчества в октябрьские и декабрьские дни. Доход с издания поступает в комитет по оказанию помощи заключенным и амнистированным. Цена 50 коп. Москва. 1906".

В брошюре описаны обстоятельства гибели, приведены фамилии погибших, выдержки из газет, черносотенные призывы, исходившие из правительственных кругов, и даже речь самого царя, в которой он благодарил убийц студентов за то, что "крамола в Москве была сломлена", названы по именам многие из убийц. Брошюра была непосредственно направлена против черносотенного мышления и действий правительства России, немудрено, что ее приказали конфисковать.

Случившееся довели до сведения директора Института сравнительной анатомии М. А. Мензбира. От Кольцова потребовали освободить с 1 сентября 1906 года занимаемый им кабинет, запретили заведование библиотекой. "Сдержанный и замкнутый", как его характеризовали близкие, Кольцов написал откровенное (а если посмотреть с другой стороны, вызывающее) письмо Мензбиру с призывом принять его точку зрения на общественную жизнь и вообще сосредоточиться на оценке его научной деятельности, раз уж они ученые:

"Мне бы хотелось, многоуважаемый Михаил Александрович, чтобы Вы, прежде чем реагировать так или иначе на настоящее письмо, вспомнили, что было время, когда Вы с известным уважением относились к моим научным работам, видели во мне своего ученика. Ведь как бы ни сложились наши общественные и политические убеждения, я думаю, все-таки и в Вашей и в моей жизни самое ценное - это наши отношения к науке, и самое большее, что мы способны произвести, - это работать научно собственными руками и руками своих учеников".

Ответом было безусловное запрещение работы в лаборатории института. Разногласия с Мензбиром достигли крайнего предела. Николай Константинович попросил оставить ему хотя бы одну комнату в институте - совершенно пустую и собирался купить на свои скудные средства микроскоп и другие приборы. В категорических тонах ему было в этом отказано. Тогда он решил обратиться к высшему руководству университета с аналогичной просьбой. Отказ последовал незамедлительно. Мензбир в это время уже числился не только директором института, заведующим кафедрой, но и помощником ректора и членом президиума университета. Кольцов в беседе с ректором услышал, что все отказы связаны не просто с его неблагонадежностью, а с тем, что кто-то из профессоров университета, хорошо его знающий много лет, свидетельствовал против него и сообщал о нем неблагоприятные сведения. Кто этот профессор, догадаться было нетрудно. Правда, при всей жесткости порядков в те ненавистные демократам царские времена в Сибирь Кольцова не сослали и даже читать лекции он еще мог, но за них платили маленькие деньги: он ведь был не штатным доцентом, а приват-доцентом, то есть получал лишь почасовую оплату. За "дурное поведение" ему не выделили средств на очередную поездку на Неаполитанскую станцию, хотя другие сотрудники при схожих обстоятельствах получали финансовую поддержку без труда. Кольцов потребовал, чтобы был проведен официальный открытый суд, на котором бы судебные органы указали статью закона, делающую невозможной для него научную деятельность. Суда такого никто, конечно, проводить не собирался. Еще через год руководство университета отлучило приват-доцента, имя которого стало слишком хорошо известно как покровителя бунтарей, не только от лаборатории, но и от преподавания.

Однако не в характере Кольцова было посыпать голову пеплом и идти просить прощения за убеждения. Он стал искать новое место работы. Еще в 1903 году он приступил к чтению курса "Организация клетки" в новом учебном заведении, созданном в Москве, - на Высших женских курсах профессора В. И. Герье, существовавших на частные пожертвования и на средства, вносимые студентками за обучение. Блестящего лектора Кольцова студентки высоко ценили. Затем известный деятель на ниве благотворительности золотопромышленник А. Л. Шанявский собрал пожертвования от богатых людей, сам внес львиную долю, и в Москве был открыт Московский городской народный университет, который чаще называли Частным университетом Шанявского. С 28 апреля 1909 года Кольцов перебазировался в этот университет, где создал лабораторию, и тут же его прежние ученики потянулись к нему из Императорского университета.

А в 1911 году он протянул руку помощи Мензбиру. В том году 1 февраля в должность министра народного просвещения вступил Лев Аристидович Кассо, юрист по образованию (учился, кстати, в студенческие годы в основном на свободолюбивом Западе - во Франции и в Германии и с 1899 года служил профессором Московского университета). В первый же день работы министром он издал драконовское распоряжение, отменявшее почти все университетские свободы и превращавшее университеты в подобие казарм. Ректор Московского университета А. А. Мануйлов, проректор и помощник ректора в знак протеста против этих полицейских нововведений подали в отставку. Кассо отставку принял в день подачи заявлений - 2 февраля 1911 года. В ответ на это около четырехсот профессоров и сотрудников университета в феврале последовали примеру ректора и проректора и тоже подали в отставку. И как ни был законопослушен Мензбир, но и он был по-своему человеком убеждений. Он тоже подал в отставку. Тогда его и пригласил работать на Высших женских курсах Кольцов. Мензбир был несказанно тронут, прежние отношения могли бы восстановиться, но сделавший доброе дело ученик оставался замкнут и холоден, в прекраснодушии он замечен никогда не был. После прихода большевиков к власти в ноябре 1917 года и Кольцов и Мензбир вернулись в Московский университет, но заведовали разными кафедрами.

Твердость убеждений, высокая нравственность, свободолюбие и чувство целесообразности создали Кольцову крепчайшую репутацию. В мировой науке его имя укоренилось, принцип цитоскелета вошел в немецкие, английские, итальянские, американские, испанские и русские учебники. В 1911 году вышло дополненное издание книги Кольцова о цитоскелете на немецком языке. В большой монографии Р. Гольдшмидт перенес принцип цитоскелета Кольцова на объяснение формы мышечных и нервных клеток. Ученые из Гейдельбергского университета сообщили, что они применили с успехом кольцовский принцип для исследования одноклеточных организмов. Шотландский ученый Дарси У. Томпсон (ставший позже президентом Шотландской академии наук) в монографии "О форме и росте" подробно объяснил принцип Кольцова и сообщил, как ему помог этот принцип в исследованиях. Признанный уже лидером в биологии Макс Гартман в книге "Общая биология", ставшей классической и много раз переиздававшейся, на описании принципа Кольцова построил первые две главы первого тома. В США великий Эдмунд Вильсон публично рассказывал о принципе цитоскелета и о других работах Кольцова, ссылался на работы его учеников, вообще, ставил Кольцова на первое место среди биологов своего поколения.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что в 1915 году Петербургская Академия наук пригласила Кольцова переехать в северную столицу, где собирались создать для него новую огромную биологическую лабораторию и избрать его соответственно академиком. Кольцов и здесь проявил свою принципиальность: уезжать из Москвы отказался и вынужден был довольствоваться званием члена-коррес пондента Академии наук.

СОЗДАНИЕ ИНСТИТУТА ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ БИОЛОГИИ

В 1916 году Кольцов был привлечен к созданию на деньги меценатов (Х. С. Леденцова, А. Л. Шанявского, книгоиздателя А. Ф. Маркса и других) ряда научно-исследовательских институтов, независимых от государства. Так, летом 1917 года за несколько месяцев до того, как большевики совершили государственный переворот, в Москве открылся Институт экспериментальной биологии (ИЭБ), который возглавил Кольцов.

Обдумывая принципы создания института, Николай Константинович исходил из идеи, что каждый из немногих сотрудников должен быть уникальным специалистом. Каждый отвечал уровню современной науки, каждая лаборатория стремилась стать центром кристаллизации пионерских идей. Для проведения исследований в природных условиях была использована маленькая экспериментальная станция под Москвой, в Звенигороде. Позднее в 1919 году около деревни Аниково создали станцию по генетике сельскохозяйственных животных. Институт вначале располагался всего в нескольких комнатах в здании на Сивцевом Вражке и лишь в 1925 году получил красивое, но отнюдь не поражавшее размерами здание в маленькой улочке Воронцово Поле (позже улица Обуха) в старой части Москвы (теперь в этом особняке расположено посольство Индии).

КОЛЬЦОВ СРЕДИ ЗАГОВОРЩИКОВ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ

Первые же действия советского правительства оттолкнули от себя лучших людей России, которые, рискуя своим состоянием, именем и даже самим существованием, боролись против жандармского отношения к человеческой личности. Лозунги большевиков оказались демагогическими игрушками. Ни социал-революционеры (эсеры), ни социал-демократы (эсдеки), ни конституционные демократы (кадеты), ни другие демократически мыслящие люди большевикам оказались не нужны, более того, рвавшиеся к монополизму большевики начали их преследовать. Органы печати демократов запретили сразу, против самих демократов была направлена активность чекистов. В первые же дни после революции на квартире Г. В. Плеханова провели обыск, а его самого - признанного лидера свободомыслия в России (кстати, учителя Ленина) - поместили под домашний арест. Многих ярких представителей других демократических организаций арестовали, убили, выслали из страны. Инакомыслие (иными словами - демократический выбор) оказалось в разряде государственных преступлений.

Стоит ли удивляться, что тех людей, которых еще совсем недавно называли передовыми, теперь большевики рассматривали как врагов нового порядка. Естественно, сторонники демократии стали всерьез думать, как освободить страну от засилья безумных робеспьеров и кровожадных маратов. Якобинские замашки большевиков напугали все общество. В стране возникли группы, объединившие людей, искавших пути освобождения России от власти большевиков, группы, собиравшиеся посильными и законными путями бороться с ними.

В одной из таких групп оказался на ведущих ролях Кольцов (не бывший граф, не миллионер, утерявший богатства, не озлобленный человек). Будучи разочарованными в претворении в жизнь идеалов революции, Кольцов с друзьями создали подпольную организацию (некоторые считают, что ее составили кадеты). Мы знаем сегодня слишком мало, чтобы говорить что-то определенное о ее деятельности, но факт остается фактом: "Национальный центр" - так называли в своих отчетах эту организацию чекисты - был раскрыт в 1920 году. Кольцов исполнял в нем самую щепетильную роль: отвечал за финансовую сторону работы, был казначеем (значит, ему доверяли его друзья по организации!). В 1920 году всех выявленных заговорщиков - 28 человек, включая Кольцова, - чекисты арестовали. То, что друзья Кольцова собирались на его квартире, было также поставлено профессору в вину.

Кольцова приговорили к расстрелу. Несмотря на такой приговор, Кольцов не был деморализован и в заключении вел себя как настоящий исследователь. В камере он стал регистрировать состояние различных функций организма, тщательно записывать все показатели. Позже он опубликовал серьезное исследование, посвященное изменению этих функций у человека, приговоренного к смертной казни, в первом выпуске "Известий Института экспериментальной биологии" (1921). По счастью, за Кольцова вступился близкий приятель - Максим Горький, обратившийся непосредственно к Ленину. Благодаря его заступничеству Кольцова приговорили в 1920 году лишь к пяти годам тюремного заключения и через некоторое время освободили. А поскольку освобождение было даровано самим Лениным, то больше за эти действия в советское время Кольцова публично не преследовали и его антибольшевистскую деятельность даже не вспоминали. Возможно, открытая позиция Кольцова как врага большевизма, о чем чекисты не могли никогда забыть, оберегла его от топора, нависшего над другими людьми, заподозренными в нелояльности режиму и вторично арестованными в 20-х - 30-х годах. Властям также было известно, что Кольцов душевной слабины никогда не давал, до компромиссов в вопросах морали не опускался.

Важную роль в такой нерушимой крепости характера Кольцова и неотклоняемости от линии порядочности и честности играла в его жизни столь же крепкая духом и нравами жена - Мария Полиевктовна Садовникова-Кольцова (урожденная Шорыгина, ее брат Павел Полиевктович Шорыгин - крупный химик-органик, академик АН СССР, первооткрыватель реакции металлизирования углеводородов). Она была студенткой Кольцова в университете Шанявского, затем ассистенткой в его лаборатории. Они полюбили друг друга на всю жизнь беззаветно и страстно. Жили не просто душа в душу, а неразрывно: все дела были общими (Мария Полиевктовна стала известным зоопсихологом и вела опыты в кольцовском институте), а вне общих дел у каждого не было ничего - ни в мыслях, ни наяву. Супруги занимали квартиру на втором этаже института, рядом с ней располагался рабочий кабинет Кольцова. Много лет спустя ставшие академиками Борис Львович Астауров и Петр Фомич Рокицкий вспоминали:

"Когда к семье Кольцова приходил кто-либо из артистов или певцов (а дружили Кольцовы со многими - В. И. Качаловым, Н. А. Обуховой, скульптором В. И. Мухиной, муж которой работал у Кольцова, с А. В. Луначарским, А. М. Горьким и другими. - В. С.), то нередко он просил исполнить что-либо для сотрудников. И тогда передавался сигнал: скорее идите в зал, будет петь Обухова (Дзержинская или Доливо-Соботницкий) или играть трио имени Бетховена. Именно здесь, в небольшом зале института, мы впервые видели и слышали замечательных артистов".

В те годы в стране не создавали теоретические институты биологического профиля (на это правительство скупилось дать деньги). Поэтому Кольцов стремился помогать работе небольших, но высокоэффективных научных станций за пределами Москвы. Уже были упомянуты Звенигородская гидрофизиологическая станция, построенная при покровительстве Кольцова его учеником Скадовским, и Аниковская генетическая станция, основанная самим Кольцовым. Им же были образованы лаборатории при генетическом отделе Комиссии по изучению производительных сил (КЕПС) Академии наук, при Всесоюзном институте животноводства, биологическая станция в Бакуриани в Грузии, он же помог развитию Кропотовской биологической станции, затем его ученики при его участии создали новые центры исследований в Узбекистане, Таджикистане, Грузии. Кольцов не любил гигантомании и предпочитал создавать небольшие лаборатории (в отличие, например, от Н. И. Вавилова, который, обещая правительству вывести новые культуры для сельского хозяйства, сумел в 1930-е годы получить огромные средства из госбюджета и довести число сотрудников Всесоюзного института растениеводства до 1700 человек). В самом Институте экспериментальной биологии Кольцов сумел собрать лучшую в стране библиотеку научной литературы. Он первым читал все журналы, а потом сотрудники просматривали записи, сделанные на полях журналов шефом, помечавшим, кто конкретно должен прочесть ту или иную статью. Даже когда люди по разным причинам уходили из его института, Кольцов продолжал помечать важные для их профессионального роста статьи и страницы книг, и пришедшие по делам в институт ученые вдруг с удивлением для себя обнаруживали, что их фамилия по-прежнему фигурирует на полях страниц новых изданий: Кольцов никого не вычеркивал из своей памяти и зла на ушедших никогда не держал и не копил.

"Кольцов был в курсе мельчайших деталей каждой работы, - вспоминают Б. Л. Астауров и П. Ф. Рокицкий. - Сотрудники привыкли слышать быстрые шаги человека, уже седого как лунь, но с юношеской живостью взбегавшего по лестницам, совершавшего свой неукоснительный ежедневный обход лабораторий для ознакомления с ходом работ, для беседы с каждым сотрудником. Счастливец, сделавший какое-либо интересное открытие, становился одновременно и мучеником, так как он не поспевал отвечать теперь уже дважды в день на настойчивый вопрос: "Ну что же у вас нового?".

Институт экспериментальной биологии приобрел высокую репутацию в мире. В него зачастили важные иностранные гости. Среди них нужно отметить двух учеников Моргана - К. Бриджеса и Г. Мёллера (в 1946 году награжден Нобелевской премией), которым наверняка о Кольцове много рассказывал заведующий кафедрой Колумбийского университета Эдмунд Вильсон, создавший Моргану лабораторию и считавшийся формальным начальником последнего. Мёллер, преисполненный теоретической (заочной) любовью к социалистическим идеям, приехав в Россию первый раз в 1922 году, не только посетил ИЭБ, но и привез с собой небольшую коллекцию мутантов дрозофилы (около 20 мутантных линий). Приезжал крупнейший биохимик микроорганизмов, рожденный на Украине, окончивший в 1910 году экстерном гимназию в Одессе и в том же году эмигрировавший в США Зелмон Эбрэхэм (Залман Абрамович) Ваксман, получивший в 1952 году Нобелевскую премию за открытие стрептомицина. Гостями из Англии были основатель генетики, предложивший сам термин "генетика", Уильям Бэтсон, и крупнейший генетик и эволюционист Сирия Дарлингтон, а также Джон Холдейн - ученый, несколько раз менявший специализацию (от генетики до биохимии и биостатистики), убежденный коммунист. Выдающиеся немецкие ученые Эрвин Баур, почитавшийся за патриарха немецкой биологии, Оскар Фогт (впоследствии организатор Института мозга в СССР и Института по изучению мозговых процессов в Берлине, в котором с 1925 по 1945 год работал Н. В. Тимофеев-Ресовский) и классик биологии Рихард Гольдшмидт (в конце своей жизни переехал работать в Калифорнию, США) - далеко не последние в списке гостей ИЭБ. В январе 1930 года Гольдшмидт высказался так об институте Кольцова: "Я поражен и до сих пор не могу разобраться в своих впечатлениях. Я увидел у вас такое огромное количество молодежи, интересующейся генетикой, какого мы не можем себе представить в Германии. И многие из этих молодых генетиков так разбираются в сложнейших научных вопросах, как у нас только немногие вполне сложившиеся специалисты".

ВКЛАД КОЛЬЦОВА В РАЗВИТИЕ ГЕНЕТИКИ И МОЛЕКУЛЯРНОЙ БИОЛОГИИ

С 1 января 1920 года ИЭБ был передан в систему Наркомздрава РСФСР. В его составе были утверждены лаборатории генетики, цитологии, физико-химической биологии, эндокринологии, гидробиологии, механики развития, зоопсихологии. Во главе лабораторий работали люди, каждый из которых, без исключения, стал выдающимся ученым. В ИЭБ были развиты методы культуры тканей и изолированных органов, а также трансплантация органов и опухолей (включая злокачественные). Из изолированного зачатка глаза Д. П. Филатов научился выращивать хрусталик и дифференцированные ткани глаза. С. Н. Скадовский осуществил замечательные, действительно пионерские опыты по изучению влияния водородных ионов на водные организмы. Вообще проблеме исследования ионов Кольцов придавал особое значение (обгоняя в этом вопросе современную ему науку на полвека) и любил шутливо, но вместе с тем вполне серьезно повторять, что "ионщики должны понимать генщиков, и наоборот!". Первые исследования влияния ионов кальция, натрия, калия на расслабление и сжатие биоструктур, а также их роли в возбуждении эффекторных цепей были выполнены самим Кольцовым в начале века. Он писал: "Работа возбужденного нерва на его эффекторном конце сводится прежде всего к повышению концентрации Ca по отношению к Na", предвосхищая этим важные научные направления сегодняшнего дня.

Институт экспериментальной биологии быстро стал в стране центром по исследованию клеток, их строения, физико-химических свойств, а позднее и генетики. Выдающиеся успехи в последнем направлении были обусловлены тем, что в институте Кольцова создал свою знаменитую лабораторию Сергей Сергеевич Четвериков, который в 1926 году заложил основы нового направления науки - популяционной генетики, а его ученики - Н. В. Тимофеев-Ресовский, Б. Л. Астауров, П. Ф. Рокицкий, Д. Д. Ромашов, С. М. Гершензон и другие - получили первые экспериментальные доказательства правоты взглядов их учителя. (В 1928 году С. С. Четвериков по грязному политиканскому навету был арестован и в 1929 году выслан на Урал. Бурное развитие популяционной генетики в СССР, начавшееся при Четверикове, после этого заметно ослабло, а вскоре английские и американские ученые догнали русских, поняв важность проблемы, обозначенной и развиваемой Четвериковым).

В 1927 году Кольцов выступил с гипотезой, в которой утверждал, что наследственные свойства должны быть записаны в особых гигантских молекулах, каждый ген должен быть представлен отрезком этой гигант-ской молекулы, а сами молекулы должны состоять из двух идентичных нитей (по одной двойной молекуле на хромосому). По мысли Кольцова, каждая одиночная нить при делении перейдет в дочернюю клетку, на ней будет синтезирована ее зеркальная копия (информация, записанная в нити, будет воспроизведена в зеркальной копии). Иными словами, он сформулировал матричный принцип воспроизведения наследственных молекул (как его назвал Кольцов, "из молекулы - молекула"). Создание новых идентичных двойных наследственных молекул обеспечит сохранение преемственности в наследственных записях, считал он. Все четыре предположения были предвосхищениями будущего прогресса науки. Лишь в 1953 году Дж. Уотсон и Ф. Крик предложили теоретическую модель двойной спирали ДНК и получили в 1962 году за это Нобелевскую премию (они, как рассказал мне Уотсон в 1988 году, даже не слыхали об идее Кольцова), а позже было установлено, что и на самом деле одна двунитевая молекула ДНК приходится на одну хромосому.

КОЛЬЦОВ - ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

Вклад Кольцова в развитие русской биологии и русской науки в целом был бы очерчен неполно, если бы осталась в тени его гуманитарная деятельность. Он сделал очень много не только для женского образования в России. Он не раз вступался за честь и достоинство многих русских ученых, несправедливо обиженных, оклеветанных, арестованных. И в советское время он не изменил своим принципам. (Сергей Сергеевич Четвериков рассказывал мне на закате своих дней, что Кольцов сразу же после распространения лживых слухов об обращении Четверикова в газеты с аполитическим заявлением, не боясь ничего, бросил все свои дела и поехал защищать его в разных инстанциях, чем, видимо, сильно помог Четверикову: суда как такового вообще не было, его заменили административной ссылкой, а ссылали Четверикова тоже необычно - друзья провожали его на вокзале с шампанским и цветами. Правда, в самом Свердловске, где Четвериков отбывал ссылку, ему пришлось не сладко.)

Кольцов ярко и много писал. Он не замыкался в рамках чисто научного творчества, владел захватывающим читателей слогом, хотя никогда не опускался до красивостей, нарочитой занимательности и упрощенчества. По сей день важный вклад в распространение научных знаний играет журнал "Природа". Его издание инициировали в 1912 году зоолог и психолог В. А. Вагнер и химик Л. В. Писаржевский, пригласившие Николая Константиновича стать главным редактором "Природы" (оставался им до 1930 года). Именно благодаря усилиям Кольцова авторами "Природы" стали Вернадский, Мечников, Павлов, Чичибабин, Лазарев, Метальников, Комаров, Тарасевич, Кулагин и другие выдающиеся русские ученые. Им же была основана в качестве приложения к "Природе" серия "Классики естествознания", в которой появились книги, посвященные жизни Павлова, Мечникова, Сеченова и многих других ученых. С 1916 года он редактировал "Труды Биологической лаборатории", выходившие в серии "Ученые записки Московского городского народного университета им. А. Л. Шанявского", затем организовал журналы "Известия экспериментальной биологии" (1921), "Успехи экспериментальной биологии" (начали выходить в 1922 году), "Биологический журнал" и ряд других изданий. Принимал также участие в издании журналов и альманахов "Научное слово", "Наши достижения", "Социалистическая реконструкция и наука". Был редактором биологического отдела Большой медицинской энциклопедии и соредактором биологического отдела Большой советской энциклопедии, написал много научно-популярных брошюр.

Была и еще одна сторона интересов Николая Константиновича, использованная для нападок на него. Кольцов еще в начале века познакомился с первыми работами по наследованию умственных способностей у человека, планировал организовать у себя в институте отдел генетики человека и стал собирать литературу и сведения по этой проблеме. В то время вслед за британцем Фрэнсисом Гальтоном - племянником Дарвина биологи заинтересовались изменениями наследственности человека, стали изучать генетику человека, назвав это направление евгеникой. В 1920 году Кольцов был избран председателем Русского евгенического общества и оставался им до момента прекращения работы Общества в 1929 году. С 1922 года он - редактор (с 1924-го - соредактор) "Русского евгенического журнала", в котором опубликовал свою речь "Улучшение человеческой породы", произнесенную 20 октября 1921 года на годичном собрании Русского евгенического общества. В этом журнале в 1926 году появилось его исследование "Родословные наших выдвиженцев".

ПОЛИТИКАНСКИЕ НАПАДКИ НА КОЛЬЦОВА

Независимая позиция Кольцова не только в науке, но и в общественной деятельности вызывала раздражение властей. Первыми начали злобные наскоки на Кольцова деятели из Общества биологов-марксистов в марте 1931 года. Резким публичным нападкам Кольцов стал подвергаться весной 1937 года. Пример подал заведующий сельхозотделом ЦК партии Я. А. Яковлев, который квалифицировал Кольцова как "фашиствующего мракобеса... пытающегося превратить генетику в орудие реакционной политической борьбы".

Одной из причин такого отношения к Кольцову стало то, что во время дискуссии по генетике и селекции в декабре 1936 года Николай Константинович вел себя непримиримо по отношению к тем, кто выступил с нападками на генетику (прежде всего, сторонники Лысенко). Понимая, может быть, лучше и яснее, чем все его коллеги, к чему клонят организаторы дискуссии, он после закрытия сессии направил в январе 1937 года президенту ВАСХНИЛ (копии - Яковлеву и заведующему отделом науки ЦК К. Я. Бауману) письмо, в котором прямо и честно заявил, что организация ТАКОЙ дискуссии - покровительство врунам и демагогам, никакой пользы ни науке, ни стране не принесет. Он остановился на недопустимом положении с преподаванием генетики в вузах, особенно в агрономических и животноводческих.

"В особенности несчастными оказались преподаватели генетики провинциальных вузов... Они вернутся на свои кафедры, и студенты скажут им, что не желают слушать тенденциозной антидарвиновской генетики. Ведь такую характеристику генетики они только и знают из газет, которые печатали необъективные и часто совершенно неграмотные сообщения о заседаниях сессии. Чего стоит, например, отчет в "Правде" от 27 декабря... Как Вы назовете такую "правду"? Неужели она останется неопровергнутой?

Надо исправить допущенные ошибки. Ведь от получившегося в результате сессии разгрома генетики пострадает, может быть, не один выпуск агрономов... Что бы Вы сказали, если бы в сельхозвузах было уничтожено преподавание химии? А генетика, это чудесное достижение человеческого разума, по своей точности приближающееся к химии, не менее нужна для образования агронома.

Заменить генетику дарвинизмом нельзя, как нельзя дифференциальное исчисление заменить алгеброй (конечно, и обратно). Полвека в науке большой период, и нельзя Советскому Союзу хоть в одной области отстать на 50 лет.

Надо что-то предпринять и медлить нельзя... С нас прежде всего спросит история, почему мы не протестовали против недостойного для Советского Союза нападения на науку... Невежество в ближайших выпусках агрономов обойдется стране в миллионы тонн хлеба. А ведь мы не меньше партийных большевиков любим нашу страну и гордимся успехами соцстроительства. Поэтому-то я не хочу и не могу молчать, хотя и знаю, что в результате моего выступления в какой-нибудь газете может появиться фельетон, обливающий меня грязью".

Это письмо он показал многим участникам сессии, в том числе Н. И. Вавилову, призывая их присоединиться к его оценке. Большинство, включая Вавилова, на словах присоединились, но лишь на словах, предпочтя отмолчаться на публике, ведь автор в том числе напал на главный рупор партии - газету "Правда", утверждая, что правды в ее отчетах о сессии не было. Письмо было обсуждено на заседании Президиума ВАСХНИЛ 16 января 1937 года. Вице-президент ВАСХНИЛ Вавилов поддержать Кольцова отказался.

Открыто отрицательное отношение Кольцова к политиканству и принижению генетики рождало не менее открытые нападки в его адрес. Особенно жестко обвинения прозвучали 26-29 марта и 1 апреля 1937 года на собраниях актива Президиума ВАСХНИЛ. Предлогом для срочного сбора актива послужил арест ряда сотрудников Президиума и сразу нескольких руководителей институтов этой академии (Антона Кузьмича Запорожца - директора Всесоюзного института удобрений и агропочвоведения, Владимира Владимировича Станчинского - директора Института сельскохозяйственной гибридизации и акклиматизации животных "Аскания-Нова" и других).

Первые обвинения в адрес Кольцова произнес президент академии А. И. Муралов уже в самом начале заседания. Говоря об идеологических упущениях, он заявил: "...на этом фронте мы не сделали всех выводов, обязательных для работников сельскохозяйственной науки, выводов, вытекающих из факта капиталистического окружения СССР и необходимости максимального усиления бдительности. Ярким примером этого может служить письмо академика Кольцова, направленное президенту академии после дискуссии, в котором говорится, что дискуссия не принесла никакой пользы или принесла только вред".

Кольцов не испугался и, выслушав многократно повторенные обвинения в свой адрес, попросил слова и без колебаний отверг несправедливые выпады: "Газеты неправильно информировали о сути происходившей дискуссии. По ним нельзя составить ясного представления о том, что говорилось. В результате положение генетиков очень тяжелое. Стало трудно преподавать генетику".

Такое обвинение советской печати - в искажении правды - было в те годы событием экстраординарным: печатное слово обладало почти мистической силой, поэтому нужна была огромная смелость, чтобы выступить так, как позволил себе Кольцов. Кроме того, Николай Константинович осудил коллег, которые предпочли отмолчаться, и упомянул Вавилова, говорившего в кулуарах, что "под его письмом подписались бы 2/3 собравшихся", но, когда настал черед голосовать, предпочли подать голос за резолюцию начальства, отвергавшего взгляды Кольцова. О том, что он говорил дальше, можно понять из отчета об активе: "Акад. Кольцов считает, что он прав, что ни одного слова из своего письма он не берет назад и что письмо и было подлинной критикой. "Я не отрекусь от того, что говорил", - заканчивает акад. Кольцов".

После такого заявления радетели чистоты партийных взглядов бросились в атаку. Стали вспоминать, что Кольцов - один из основателей Русского евгенического общества, забывая, впрочем, упомянуть, что общество было основано в 1920 году и прекратило свое существование в 1929 году по предложению именно Кольцова. Разумеется, политиканы не упоминали, что Кольцов уже при жизни стал классиком биологии, что создал лучший биологический институт России. Вместо этого один из руководителей академии - ее ученый секретарь и ответственный редактор "Бюллетеня ВАСХНИЛ" академик Л. С. Марголин сказал: "Н. К. Кольцов ... рьяно отстаивал фашистские, расистские концепции", хотя никогда даже намеков на это в работах Кольцова не было. Линию политических обвинений использовал ближайший к Лысенко человек - И. И. Презент, который откровенно перевирая сказанное Кольцовым, утверждал: "Академик Кольцов выступил здесь, чтобы заявить, что он не отказывается ни от одного слова своих фашистских бредней". Заканчивал Презент, как он это умел прекрасно делать, на высокой демагогической нотке: "Советская наука - понятие не территориальное, не географическое, это понятие социально-классовое. О социально-классовой линии науки должна думать наша академия, тогда у нас будет настоящая большевистская академия, не делающая тех ошибок, которые она теперь имеет".

Ничем иным, как подстрекательством к аресту Кольцова, было выступление директора Всесоюзного института животноводства Г. Е. Ермакова:

"Но когда на трибуну выходит академик Кольцов и защищает свои фашистские бредни, то разве тут место "толерантности", разве мы не обязаны сказать, что это прямая контрреволюция".

Составители отчета о прошедшем партактиве получили возможность благодаря этим выступлениям выписывать такие строки:

"Негодование актива по поводу выступлений акад. Кольцова, пытавшегося защитить реакционные, фашистские установки, изложенные в его пресловутой брошюре, в полной мере сказалось и в последующих выступлениях участников собрания и в принятой активом резолюции".

Были приведены в отчете и строки из резолюции:

"Собрание считает совершенно недопустимым, что акад. Кольцов на собрании актива выступил с защитой своих евгенических учений явно фашистского порядка, и требует от акад. Н. К. Кольцова совершенно определенной оценки своих вредных учений".

Однако запугать Кольцова не удалось. В конце заседания он взял слово еще раз и завершил выступление следующими фразами:

"...Я не отрекаюсь от того, что говорил и писал, и не отрекусь, и никакими угрозами вы меня не запугаете. Вы можете лишить меня звания академика, но я не боюсь, я не из робких. Я заключаю словами Алексея Толстого, который написал их по поводу, очень близкому данному случаю, - в ответе цензору, пытавшемуся запретить печатание книги Дарвина:

Брось, товарищ, устрашенья,
У науки нрав не робкий.
Не заткнешь ее теченья
Никакою пробкой!"

Выступивший на активе одним из последних Вавилов ни единым словом не поддержал Кольцова, а даже как-то отгородился от него патетическими фразами о необходимости проявления бдительности, так как в стране орудуют враги социализма, его речь ни на йоту не отличалась от речей Муралова или Марголина. Возможно, Вавилов не нашел в себе сил поддержать Кольцова, будучи обижен на него за критику, прозвучавшую на сессии ВАСХНИЛ в октябре 1936 года, когда Кольцов обратился и к лысенкоистам и к их оппонентам с призывом серьезнее вникать в исследуемые вопросы и не пощадил самого Вавилова: "Я обращаюсь к Николаю Ивановичу Вавилову, знаете ли вы генетику как следует? Нет, не знаете... Наш "Биологический журнал" вы читаете, конечно, плохо. Вы мало занимались дрозофилой, и если вам дать обычную студенческую зачетную задачу определить тот пункт хромосомы, где лежит определенная мутация, то этой задачи вы, пожалуй, сразу не решите, так как студенческого курса генетики в свое время не проходили".

Прошли еще полторы недели, и в "Правде" была опубликована статья Яковлева, в которой партийный деятель в резких выражениях охарактеризовал генетику как науку фашистскую и заявил, что генетики "в своих политических целях" якобы "осуществляют фашистское применение "законов" этой науки". Кольцова он назвал "мракобесом и неучем".

В тот же день, когда статья Яковлева вышла в "Правде", в газете "Социалистическое земледелие" была напечатана статья Презента и Нуринова, в которой повторялись выпады в адрес генетики и была дана ссылка на яковлевскую статью (значит, Презент и Нуринов заранее получили текст этой статьи и руководящие указания и сговорились, как действовать). Тон их статьи был просто зловещим:

"В эпоху Сталинской Конституции, в век доподлинной демократии трудящихся ... мы обязаны потребовать от научных работников ясного и недвусмысленного ответа, с кем они идут, какая идеология ими руководит?.. Никто из наших ученых не имеет права забывать, что вредители и диверсанты, троцкистские агенты международного фашизма будут пытаться использовать всякую щель, всякое проявление нашей беспечности в какой бы то ни было области, в том числе не в последнюю очередь в области науки".

Лысенковские ландскнехты позволяли себе такие выражения: "Когда-то в библейские времена валаамова ослица заговорила человеческим языком, а вот в наши дни кольцовская пророчица показала, что можно делать и наоборот".

В июле 1937 года в журнале "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства" Г. Ермаков и К. Краснов еще раз назвали Кольцова пособником фашистов. Причем если раньше его обвиняли в сочувствии фашистским извращениям, то теперь и это было перевернуто и авторы статьи сообщали читателям, что взгляды Кольцова "ничем не отличаются от стержневой части фашистской программы! И возникает справедливый вопрос, не положены ли в основы программы фашистов эти "научные труды" акад. Кольцова".

Вывод, делаемый в статье, был определенным:

"Кольцов фальсифицирует историю рабочего движения в своих реакционных целях... Советской науке не по пути с "учениями" Кольцова... Борьба с формальной генетикой, возглавляемой Кольцовым, последовательная борьба за дарвиновскую генетику (не правда ли, замечательный оборот - "дарвиновская генетика", особенно если вспомнить, что во времена Дарвина генетика еще не существовала! - В. С.) является непреложным условием пышного расцвета нашей биологической науки".

Снятие Н. К. Кольцова с поста директора Института экспериментальной биологии

В 1938 году после обвинения Академии наук СССР на заседании советского правительства в неудовлетворительном развертывании научно-прикладных работ в СССР в приказе сверху было объявлено о выборах большого числа новых членов академии. По идее ученые-академики должны были бы избрать в АН СССР лучших ученых, а на практике политиканы, отчетливо понимавшие чаяния вождей, стремились сделать все возможное, чтобы избрать академиками и членами-корреспондентами послушных людей, сделать академию ручной. В январе 1939 года в "Правде" близкие к верхам академики А. Н. Бах и Б. А. Келлер и шесть примкнувших к ним молодых ученых - сотрудников вавиловского Института генетики АН СССР - выступили с заявлением, что Кольцов и Л. С. Берг - выдающийся зоогеограф, эволюционист и путешественник - не могут быть избраны в состав академиков. Их письмо так и было озаглавлено: "Лжеученым не место в Академии наук". Трудно поверить, что вавиловские сотрудники поставили свои подписи под этим пасквилем, но факт остается фактом.

После такой статьи ни Кольцов, ни Берг не прошли в академики (последнего избрали академиком в 1946 году), а для разбора дел в кольцовском институте Президиум АН СССР назначил специальную комиссию. Члены комиссии стали наезжать в институт, беседовали с сотрудниками. Несколько раз приезжал на Воронцово Поле Лысенко. В конце концов, были набраны, как казалось, нужные материалы с осуждением Кольцова, и было назначено общее собрание коллектива института, на котором комиссия собиралась выслушать сотрудников и зачитать свое решение.

На таких собраниях нередко верх берут личности малосимпатичные, злобные, или честолюбцы с неудовлетворенными амбициями, или неудачники, ищущие причину своих неуспехов в коварстве невзлюбивших их начальников. Но в небольшом кольцовском институте людей, использующих "огонь критики" для решения своих делишек, почти не оказалось. Только двое выступили с осуждением - тогдашний заведующий отделом генетики института Н. П. Дубинин, рвавшийся к креслу директора (он, кстати, председательствовал на собрании), и человек со стороны, имевший те же цели, - Х. С. Коштоянц (физиолог животных, предпочевший продвигаться по партийно-общественной линии, впоследствии - депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва, директор Института истории естествознания и техники АН СССР). Но и они критиковали лишь старые взгляды Кольцова по вопросам евгеники. Собрание всецело поддержало Кольцова, что было совершенно удивительным фактом для тех дней. Предателей и слабых духом людей в коллективе института не оказалось. По существовавшим правилам игры осудить Кольцова должен был коллектив сотрудников. А если коллектив этого не сделал, то и оснований у НКВД привлечь Кольцова к уголовной ответственности за вредительство в данный момент не оказалось. Демагогическая система сыграла в этом случае дурную шутку с создателями демагогии: воля коллектива священна! Хотя в текст решения комиссии были вписаны фразы об идейных ошибках Кольцова, но все ошибки были набраны из давно прожитой жизни.

Сам Кольцов, и на этот раз не отступивший от своей мужественной позиции, выступил на собрании спокойно и без дрожи в голосе произнес то, что в те дни никто говорить в подобных ситуациях не решался. Он не согласился ни с одним из обвинений, ни в чем себя виновным не признал, не только не каялся, но дал ясно понять, что презирает тех, кто навалился на него и за прошлые и за сегодняшние "проступки".

"Я ошибался в жизни два раза, - сказал он на собрании. - Один раз по молодости лет и неопытности неверно определил одного паука. В другой раз такая же история вышла с еще одним представителем беспозвоночных. До 14 лет я верил в Бога, а потом понял, что Бога нет, и стал относиться к религиозным предрассудкам, как каждый грамотный биолог. Но могу я ли утверждать, что до 14 лет ошибался? Это была моя жизнь, моя дорога, и я не стану отрекаться от самого себя".

16 апреля 1939 года состоялось заседание Президиума АН СССР, на котором рассматривался отчет комиссии. Решение Президиума было для тех лет необычным. Несмотря на выступления газет "Правда", "Социалистическое земледелие", журналов "Под знаменем марксизма", "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства" и других, несмотря на попытки некоторых членов комиссии накалить обстановку, дело не было доведено до того, чтобы назвать деятельность Кольцова враждебной, квалифицировать его как вредителя и врага советской власти и тем самым дать НКВД материалы, нужные для его ареста. Президиум вынужден был признать, что комиссия "правильно квалифицирует деятельность профессора Н. К. Кольцова", но он остался в институте, ему сохранили лабораторию, сняв, правда, с поста директора института. Ни Дубинину, ни Коштоянцу счастье занять директорское кресло не улыбнулось. Кольцов после этой истории навсегда перестал здороваться с Дубининым. Он не смог простить ему предательства в самую трудную минуту жизни, предательства, совершенного человеком, которого он не раз спасал (он взял Дубинина на работу в тот момент, когда его выставили из Коммунистической академии за склоку и беспочвенные обвинения в адрес своего же учителя Серебровского; Кольцов написал в 1936 году прошение о том, чтобы Дубинину присвоили степень доктора биологических наук без написания докторской диссертации и ее защиты, и добился, чтобы это было сделано; не раз восхвалял Дубинина в своих статьях).

Мне могут возразить, что Кольцов, известный своим отношением к советской власти еще с первых лет ее становления, всегда был на особом положении. Но сколько таких же ранее осужденных потом было повторно арестовано и погибло! Не более ли вероятно, что открытая позиция Кольцова оберегла его от нависшего топора? Ведь мог и он пойти по пути подчинения, как пошли многие, раздавленные властью, а не пошел.

После ареста Вавилова в августе 1940 года Кольцов был привлечен к его делу в качестве свидетеля, и его вызывали на допросы в НКВД. Сегодня, когда следственное дело Вавилова прочитано его сыном и несколькими другими людьми, можно утверждать, что ни по одному из пунктов, по которым Кольцов мог бы сказать хоть слово в осуждение Вавилова, он этого не сделал, ни на один из провокационных вопросов следователей НКВД не сказал чего-то обтекаемого, скользкого или двусмысленного. Был тверд, честен, как мог, старался облегчить судьбу Вавилова. НКВД воспользоваться его ответами против Вавилова не смог. Но допросы эти не могли не оставить рубцов на сердце Кольцова. Многие близкие ему люди считали, что эти ночные вызовы в НКВД сильно приблизили день, когда сердце Николая Константиновича не выдержало.

В конце ноября 1940 года Кольцов вместе с Марией Полиевктовной выехал в Ленинград на научную конференцию. Остановились они в гостинице "Европейская". Кольцов в Ленинграде много работал, главным образом в библиотеках, готовился к выступлению на конференции и писал речь "Химия и морфология" для юбилейного заседания Московского общества испытателей природы. Внезапно, без всяких симптомов, которые бы проявлялись у него раньше, случился инфаркт миокарда, а еще через три дня, 2 декабря, в гостинице он скончался. Мария Полиевктовна написала последнюю записку:

"Сейчас кончилась большая, красивая, цельная жизнь. Во время болезни как-то ночью он мне ясно сказал: "Как я желал, чтобы все проснулись, чтобы все проснулись". Еще в день припадка он много работал в библиотеке и был счастлив. Мы говорили с ним, что мы "happy, happy, happy".

Этой запиской жена Кольцова завершила и свое пребывание на земле. Без мужа она не видела смысла в существовании и в тот же день оборвала свою жизнь. (Недавно член-корреспондент АМН И. Б. Збарский в книге "Пост № 1" заявил, что Кольцов был, видимо, отравлен чекистами сердечным ядом, подсыпанным в бутерброд. На каких данных основывается автор, я не знаю. - В. С.).

Прах беззаветно любивших друг друга супругов захоронен на Немецком (Лефортовском) кладбище в Москве.

*

В последние десятилетия, спустя три четверти века после Кольцова, ученые пришли к его принципу цитоскелета вторично, используя новую технику - сверхмощные электронные просвечивающие и сканирующие микроскопы и другие приборы. Пионерские работы Кольцова по изучению физикохимии клеток, опережавшие прогресс науки почти на полвека, оказались забытыми. Идея двойной спирали ДНК принесла Уотсону и Крику Нобелевскую премию, а имя Кольцова, впервые предложившего двойную структуру наследственных молекул четвертью века ранее, уже не знали ни сами лауреаты, ни их современники. Россия утеряла свой приоритет в науке в этих вопросах именно потому, что коммунисты помешали работе Кольцова, запретили ему контакты с Западом при жизни, зачеркнули его имя в своей стране после внезапной смерти. А ведь "природа вакуума не терпит". Без продолжения работ школы Кольцова, без появления соответствующих статей в зарубежной литературе, в которых бы исследователи упоминали имя их учителя - автора исходных идей, не только идеи, но и его имя остались известны только историкам биологии. Поэтому и не было ничего удивительного в том, что западные экспериментаторы пришли к его же заключениям много десятилетий спустя, не зная ничего о первооткрывателе важных направлений науки.



Случайная статья


Другие статьи из рубрики «Книги в работе»

Детальное описание иллюстрации

Н. К. Кольцов с группой ученых на Русской зоологической станции в Вилль-Франш. Слева направо: (сидят) Макс Гартман (первый), директор станции и эмбриолог М. М. Давыдов (второй); (стоят) Н. К. Кольцов, Рихард Гольдшмидт. Из книги: В. Полынин. Пророк в своем отечестве. - М.: Советская Россия, 1969.
К. С. Станиславский (1863-1938). Прабабка Николая Константиновича по материнской линии вела свой род от фабрикантов Алексеевых, владевших золотоканительными мануфактурами в Подмосковье и снабжавших священников и даже царский двор золототканой парчой и предметами убранства. Из этой семьи вышли два городских головы Москвы - Александр Васильевич Алексеев (1788-1841) и Николай Александрович Алексеев (1852-1893). При последнем Москва приобрела современный план города, были построены многие здания, являющиеся украшением столицы России. Выборы городского головы Москвы в 1883 году оживленно обсуждались в прессе. Откликнулся на это событие и А. П. Чехов в "Осколках московской жизни": "В сентябре мы будем выбирать нового голову. Кандидатов на белые генеральские штаны, мундир IV класса и чин действительного статского советника в перспективе - много. Все больше тузы первой гильдии. Первым кандидатом называют канительного фабриканта г. Алексеева, вторым - строителя московских форумов и "писем к избирателям" Пороховщикова и проч. Прочат в кандидаты и И. С. Аксакова, директора одного из наших банков и редактора "Руси". Кто из них перетянет - покажет будущее. Большинство москвичей убеждено, что восторжествует "канитель". Из этой же семьи вышли реформатор театра К. С. Станиславский (псевдоним ; настоящая фамилия Алексеев), а также генетик Сергей Сергеевич Четвериков.
Неделя русской науки в Берлине. 1927 год. Слева напрво: (сидят) 2-й - А. В. Луначарский, 3-й - президент Немецкого общества содействия развитию наук Шмидт-Отт, 4-й - Н. А. Семашко, 5-я - М. П. Кольцова; (стоят) 1-й - А. Г. Гурвич, 2-й - П. П. Лазарев, 3-й - Альберт Эйнштейн, 6-й - А. Ф. Самойлов, 10-й - А. И. Абрикосов, 12-й - полпред СССР в Германии Н. Н. Крестинский, 13-й - А. Е. Ферсман, 14-й - Н. К. Кольцов, 16-й - А. В. Палладин, 17-й - В. Н. Ипатьев, 19-й - А. А. Борисяк, 20-й - Л. Я. Брусиловский, 21-й - А. Е. Чичибабин, 23-й - П. М. Никифоров, 24-й - В. И. Вернадский.