Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

СЧАСТЛИВЫЙ МАЛЬЧИК

Ант СКАЛАНДИС.

В серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия» готовится к выпуску биография выдающихся писателей аркадия и бориса Стругацких. автор — их ученик, писатель-фантаст Ант Скаландис. Журнал публикует ещё одну главу из книги (см. «наука и жизнь» № 2, 2008 г.).

Потом он понял, что писать надо сценами, эпизодами, картинками, совершенно не думая о связках и переходах от одного эпизода к другому. Ему сразу стало гораздо легче.
С. Витицкий. Поиск предназначения

Специфика биографической книги такова, что она постоянно требует перемежать более или менее сюжетное повествование всевозможными предисловиями, послесловиями, комментариями, приложениями и прочими оговорками. Вот и подошло время ещё одного необходимого предисловия, хотя оно оказывается в середине книги. В свое время, работая над одним псевдоисторическим романом, я придумал для этого случая специальный термин — мезолог — в отличие от пролога и эпилога. Но в данном контексте мне хотелось бы назвать это по-русски. Итак:

МЕЖДУСЛОВИЕ

Комментировать тексты, исследовать стилистику и поэтику, анализировать критику и публицистику, наконец, вычислять сверхзадачу авторов — это всё явно удел других. В мои же дерзкие планы входит нечто совсем иное, а именно: дать почувствовать читателю атмосферу, в которой жили и творили Аркадий и Борис Стругацкие; дать портрет эпохи, по сути, нескольких эпох, формировавших их как писателей; наконец, рассказать, показать, из какого, собственно, сора росли их повести.

Вот это и представляется мне по-настоящему интересным. Ибо именно этого ждут истинные ценители АБС. Ибо именно этого не делал до меня никто. И в свете такого подхода личная биография БНа так же остро необходима для книги, как и личная биография АНа.

Итак, я вступаю в очередную главу произведения — в главу, посвященную как раз Борису Натановичу — годам его юности и ранней молодости.

Летом 1950 года Борис Стругацкий закончил школу с серебряной медалью. Отличник, медалист, очкарик, но... не «очкарик». То есть со зрением — беда, врождённая предрасположенность к близорукости плюс блокада. Жуткий минус на оба глаза. Но вот зацикленным на учёбе он не был: выпить по выходным в хорошей компании — запросто; преферанс — ночь напролёт, до одурения; и при этом спорт — вполне серьёзно; гитара, стихи, песни — ещё серьёзнее. Затем — первые опыты в прозе. Фантастический рассказ «Виско» понравился учительнице литературы. Позднее не понравился самому автору и был уничтожен, но это уже позднее. И тоже чёрточка — не каждый на это способен. А вообще, писал он уже легко и с удовольствием. Книги не читал, а глотал. Много, быстро и вместе с тем внимательно. И что характерно, уже тогда перечитывал. А это верный признак серьёзного, многопланового отношения к литературе.

«Эстетическое наслаждение от книги, — уверяет БН, — нечто совершенно особенное, его нельзя получить ни от музыки, ни от кино, ни от созерцания красот природы — только от чтения!»

И, конечно, на любимых книгах следует остановиться подробнее. Тем более что диапазон его чтения очень широк. Во-первых, к счастью, в доме почти полностью сохранилась отцовская библиотека. Какую-то часть они с мамой в голодные времена продали, но существенно большая уцелела — два шкафа книг, прочитанных от корки до корки. Он знал таких писателей, о которых сегодня, наверное, мало кто слышал: Эмиля Верхарна, Пьера Мак-Орлана, Анри де Ренье, Андре Жида, Понсона дю Террайля, Джеймса Кервуда... Был полный Мопассан, почти полный Достоевский, разрозненные тома Салтыкова-Щедрина, Алексей Толстой. И, разумеется, Джек Лондон, Жюль Верн, Александр Дюма, Фенимор Купер, Франсуа Рабле, Шарль де Костер. И даже отдельные тома Луи Буссенара и Луи Жаколио — в те времена их было не достать ни в каких библиотеках. Лучшее у Буссенара — «Туги-душители» и «Факиры-очарователи», а у Жаколио — «Грабители морей». Вот это было чтение для настоящего мужчины!

Ему повезло — он рано прочел «Войну и мир» и спас её для себя от «прохождения» в школе. А вот «Отцы и дети» — не успел. Успел только «Накануне» и до сих пор любит роман особо. «Отцы и дети» остались чужими. Так же, как и «Евгений Онегин». Зато «Повести Белкина», которые в школе не проходили, БН обожает.

Вот такой разнообразный круг чтения. И всё же молодым человеком он, конечно, предпочитал фантастику и приключения.

Фантастика в ту пору была только старая: допотопные журналы «Мир приключений» или «Вокруг света», издания Джека Лондона в библиотеке «Всемирный следопыт» или Артура Конан Дойля... А из новых кто? Немцов, Охотников, Адамов, Казанцев. «Пылающий остров» на протяжении нескольких школьных лет он считал лучшей фантастической книгой на свете. Основная же масса советской фантастики была просто ужасна. Но что ещё читать? Если на книжке стоял значок «Библиотека фантастики и приключений» — это было как яркая обёртка — невозможно не соблазниться. А что внутри? Хорошо если просто несъедобная деревяшка вместо конфеты, а ведь попадалось и нечто ядовитое. Возьмешь, например, того же Немцова — «Огненный шар» или «Тень под землёй», — жуёшь его, жуёшь, убеждая себя, что должно быть вкусно, а хочется выплюнуть, но воспитание не позволяет и пусть с отвращением, но дожёвываешь до конца. А на содержащиеся в таких книгах яды у Бориса уже тогда был иммунитет — знание хорошей литературы, врождённый вкус и собственный талант, о котором ещё не догадывался... Но в конечном-то счёте именно плохая фантастика и заставила их с братом разбудить свой талант.

Что кроме книг?

В кино ходил. И на танцы ходил, то есть девочками увлекался в разумных пределах. Но главное — к десятому классу это уже главное — влюбился в науку и в первую очередь в физику. В значительной степени с подачи брата, видевшего за физикой большое будущее. Борис с увлечением, доступным немногим, читал не только популярные, но и настоящие научные статьи и книги. Даже легендарное уравнение Шрёдингера, на котором не одно поколение студентов «сломало зубы», его, школьника, не пугало, а скорее манило. Он обстоятельно готовился к поступлению на самый престижный факультет ЛГУ — физфак. В те годы спор между физиками и лириками ещё даже не начинался. Физики, создавшие атомную и водородную бомбу, главенствовали безраздельно.

Вторым серьёзным увлечением, также перешедшим по наследству от брата, стала астрономия. Наблюдение звёзд и планет в окуляре самодельного телескопа, рисование Луны, изучение карты звёздного неба — чем занимался Аркадий перед войной, повторял теперь Борис.

И вот июль 1950-го. В большой компании медалистов он подает документы в университет и, как положено, освобождённый от экзаменов, проходит только коллоквиум, то есть собеседование, после которого приёмная комиссия объявляет решение, не утруждая себя детальной аргументацией: «Не принят». И всё. По существовавшим правилам они не обязаны были сообщать абитуриентам никаких причин. Но если учесть, что из всех медалистов не принятыми оказались лишь двое — Стругацкий и девочка с фамилией то ли Эйнштейн, то ли Розенберг, ответ напрашивался сам собою.

Конечно, университетские кадровики могли докопаться до исключённого из партии в 1937-м отца и тогда же расстрелянного дяди. Но вряд ли — была им охота взваливать на себя лишнее, когда перед глазами паспорт абитуриента, а этот наглый тип с польско-еврейской фамилией и совершенно недвусмысленным отчеством заявляет, что хочет заниматься именно ядерной физикой — стратегическим, политически значимым для СССР направлением науки. Разве можно ненадёжному космополиту доверить такой ответственный участок? И неважно, что весь цвет нынешней ядерной физики — это евреи на две трети, если не на три четверти, — с ними уж ничего не поделаешь, но зачем новых брать? Впрочем, как это ничего не поделаешь — несколько позже появился «замечательный» термин — засорённость кадров, и ведь увольняли физиков по национальному признаку, ещё как увольняли...

Разумеется, юный Боря не понимал этого тогда, а если слышал от других, то не слишком верил, он просто расстраивался очень, не то слово — он был в отчаянии от несправедливости и невезения. Мама его понимала всё куда лучше и пыталась ходить, обивать пороги, подключала всех знакомых, имевших хоть какое-то отношение к ЛГУ. Знакомые не помогли, видно, уровень был не тот, но дали добрый совет — перебросить документы на математико-механический факультет с отделением астрономии, а там, рассказывали, всё не так жёстко. И оказались правы. Борис опять шёл в атаку с толпой медалистов, и опять коллоквиум, и почему-то его заставили страшно долго ждать и нервничать, вызвали последним. Усталый и запуганный, он что-то совсем тихо и робко лепетал, отвечая на вопросы, но его приняли, и очень скоро он перестал жалеть об ускользнувшей от него ядерной физике. Астрономия из второй любви со всей неизбежностью сделалась первой, а вполне реальная опасность получить смертельную дозу облучения, как вышло, например, с героями ещё не снятого тогда фильма «Девять дней одного года», навсегда осталась в параллельном и нереализованном варианте будущего.

Учился он с прилежанием и с удовольствием. Лекции не прогуливал. Зачем? Ведь интересно же! Семинары любил (они были ещё интереснее) и умел организовывать своё время так, что его хватало и на спорт, и на литературу, и на письма брату, и на дружеские вечеринки с песнями под гитару, и на джаз... О, этот знаменитый «Час джаза» Виллиса Конновера! Его почему-то намного лучше ловили, чем, например, новостные программы зарубежных радиостанций. А джаз был моден, джаз им всем тогда нравился, и к тому же в нём ощущался лакомый душок запретности.

Всё в полном соответствии со старой песенкой: «От сессии до сессии живут студенты весело, а сессия всего два раза в год». Экзамены жизнь омрачали: их НАДО было сдавать все исключительно на пятёрки — так его воспитали мама и школа. В остальном такого упорства он не проявлял. В спорте, например. Самым серьёзным в итоге оказалось его школьное увлечение гимнастикой, начавшееся в седьмом классе с подачи физрука Ивана Ивановича, и он получил третий взрослый разряд. Ну а дальше Борис остаётся в душе спортсменом, любит движение, азарт, нагрузки, но времени на спорт ему теперь жалко, да и врач-окулист излишние нагрузки не рекомендует, так что буквально со второго курса акценты смещаются в сторону науки и литературы. Спорт остаётся одним из любимых элементов досуга. От сугубо индивидуальной гимнастики он переходит к командному волейболу, успевает получить разряд и здесь. И, наконец, увлекается настольным теннисом — самым распространённым видом спорта среди технической интеллигенции — это уже в Пулкове. Во всех НИИ Советского Союза играли в пинг-понг в обеденный перерыв и по вечерам. Мэнээс, не державший в руках китайскую (а позднее, когда с китайцами напряги начались, вьетнамскую ракетку) — вроде и не мэнээс даже, а так. Но, конечно, всё это был не спорт, а скорее физкультура. Да БН и не был настоящим спортсменом. Во-первых, он получал удовольствие только от тренировок, а соревнования терпеть не мог. Во-вторых, не бывает спортсменов курящих. А БН честно признаётся: «Покуривать начал в 9-м классе. На первом курсе закурил, уже не скрываясь от мамы. Курил много — до полутора пачек в день. Бросать пытался раза два — без успеха, естественно. Зато в день (и час) — (6 февраля 1981 года — А.С.) — первого инфаркта бросил раз и навсегда. Теперь (даже теперь!) курю только во сне, и без особого удовольствия».

Вернёмся в студенческую юность. Что было ещё кроме регулярной учёбы в старинном здании на 10-й линии Васильевского острова (сейчас там географический факультет) ? Ну, как положено, общественная работа. БН был не великим энтузиастом по этой части, если не сказать, что просто норовил от неё отлынивать. Помимо обязанностей старосты участвовал ещё только в выпусках факультетской «Молнии»: раз в неделю актуальная информация доводилась до всеобщего сведения путём написания мелом на доске. И даже от всевозможных трудовых подвигов он ухитрялся отвертеться. Однажды не удалось, пришлось поехать поздней осенью в начале четвёртого курса на сельхозстройку не слишком далеко от города. Вряд ли он пожалел об этом, хотя впечатления остались весьма специфические. Строили какой-то сарай — то ли для коров, то ли для свиней, а вот колхоз назывался красиво — имени Тойво Антикайнена, финского революционера, которого в 1937-м сыграл Олег Жаков в популярном тогда фильме «За Советскую Родину» (в период малокартинья все фильмы были популярные, а если про войну — то и подавно).

И, думается, именно Антикайнену обязаны мы двойным упоминанием имени Тойво среди персонажей «Жука в муравейнике».

А в романе «Поиск предназначения» есть и прямые отсылки к этому событию в жизни:

«...Пятьдесят четвертый (в реальной жизни это был 1953 год. —А.С.), колхоз имени Антикайнена, комсомольская стройка, телятник, грязища, дождь... пьянка, ноябрьские... пьяный Виконт ломится выйти вон через печку...»

«...только Лариска прошла мимо, строго-неприступная, и сразу стало горько и неловко».

Лариску в реальной жизни звали и зовут Адой, Аделаидой Андреевной Карпелюк. БН познакомился с ней на первом же курсе в группе астрономии осенью 1950 года.

Отец Ады — Андрей Иосифович Карпелюк — кадровый офицер, прошёл всю войну, начав её майором, а закончив генерал-майором, военным комендантом Тюрингии.

Адина мама, Антонина Николаевна, работала учительницей младших классов — совсем как Александра Ивановна Стругацкая. Родилась Ада 23 октября 1931 года в селе Бирзуле Молдавской АССР, входившей в состав Украины (сегодня это город Котовск Одесской области), детство её прошло в самых разных местах, где приходилось служить отцу, а после начала войны довелось пережить и оккупацию, и эвакуацию.

Итак, познакомились, вместе учились, вместе работали. Мужем и женой они стали через семь лет — 19 ноября 1957-го. Наверно, не так всё просто было. Но мы умолчим об этом, раз уж договорились. В своих интервью БН про эти годы не рассказывает ни слова, а в книгах... Ну вот, например:

«Катя смотрела только на Кондратьева. "О господи", — подумал он и сказал:

— Здравствуй, Катя.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала Катя, опустила голову и прошла. Панин остановился.

— Ну что ты застрял? — сказал Кондратьев.

— Это она, — сказал Панин.

Кондратьев оглянулся. Катя стояла, поправляя растрепавшиеся волосы, и глядела на него. Её правое колено было перевязано пыльным бинтом. Несколько секунд они глядели друг на друга; глаза у Кати стали совсем круглые. Кондратьев закусил губу, отвернулся и пошёл, не дожидаясь Панина. Панин догнал его.

— Какие красивые глаза, — сказал он.

— Круглые, — сказал Кондратьев.

— Сам ты круглый, — сказал Панин сердито. — Она очень, очень славная девушка».

(Рассказ «Почти такие же».)

Я абсолютно уверен, что Сергей Кондратьев — это БН, его «вибрирование» перед Большой Центрифугой — обычные треволнения во время очередной сессии в ЛГУ, а Катя (или ее подруга Таня?)... — вот тут я не совсем уверен и поэтому на всякий случай остановлюсь. Но отношения между влюблёнными, переживания главного героя, его фанатическая увлечённость учёбой, его заразительный оптимизм — режьте меня! — это не АН в ВИИЯКА, это БН в ЛГУ. Хотя он сам и не признал этого, отвечая на мой прямой вопрос. И тут же сообщил, что антураж рассказа заимствован из более поздних времён — периода работы молодым специалистом в обсерватории. Парк, корпуса, зелёные лужайки — понятно, что это Пулково. Но при чём здесь антураж? Мы же совсем о другом...

Или вот ещё выразительный фрагмент:

«...Мы целовались в Большом Парке и потом на набережной под белыми статуями, и я провожал её домой, и мы долго ещё целовались в парадном, и по лестнице всё время почему-то ходили люди, хотя было уже поздно. И она очень боялась, что вдруг пройдёт мимо её мама и спросит: "А что ты здесь делаешь, Валя, и кто этот молодой человек?" Это было летом, в белые ночи. И потом я приехал на зимние каникулы, и мы снова встретились, и всё было, как раньше, только в парке лежал снег, и голые сучья шевелились на низком сером небе. У неё были мягкие тёплые губы, и я ещё тогда сказал ей, что зимой приятнее целоваться, чем летом. Поднимался ветер, нас заносило порошей, мы совершенно закоченели и побежали греться в кафе на улице Межпланетников. Мы очень обрадовались, что там совсем нет народу, сели у окна и смотрели, как по улице проносятся автомобили. Я поспорил, что знаю все марки автомобилей, и проспорил: подошла великолепная приземистая машина, и я не знал, что это такое. Я вышел узнать, и мне сказали, что это «Золотой Дракон», новый японский атомокар. Мы спорили на три желания. Тогда казалось, что это самое главное, что это будет всегда — и зимой, и летом, и на набережной под белыми статуями, и в Большом Парке, и в театре, где она была очень красивая в чёрном платье с белым воротником и всё время толкала меня в бок, чтобы я не хохотал слишком громко. Но однажды она не пришла, как мы договорились, и я по видеофону условился снова, и она опять не пришла и перестала писать мне письма, когда я вернулся в Школу. Я всё не верил и писал длинные письма, очень глупые, но тогда я ещё не знал, что они глупые. А через год я увидел её в нашем клубе. Она была с какой-то девчонкой и не узнала меня. Мне показалось тогда, что всё пропало, но это прошло к концу пятого курса, и непонятно даже, почему это мне сейчас всё вспомнилось...» («Путь на Амальтею».)

Мнится мне, что это тоже из жизни БН. За вычетом, конечно, японского атомокара и видеофона...

Для полноты картины вспомним ещё один эпизод. Как-то в Интернете у БНа спросили со знанием дела, не придумано ли авторами великое кодирование (рассказ «Свечи перед пультом») по впечатлениям студенческой астрометрической практики. Вот что он ответил:

«У меня об этой самой астрометрической практике сохранились самые тёплые воспоминания: ясная сентябрьская ночь, любимая девушка рядом, хронометр-тринадцатибойщик, метод Цингера... Отрывочные, неясные, но явно милые воспоминания абсолютно ничего общего с великим кодированием».

Действительно, при чём тут великое кодирование?

Заглянем теперь в письма АНа той поры, помогающие понять многое. Вот младший брат ещё в последнем классе школы:

«Мой дорогой Бобби!

Только что получил твоё письмо с этой ужасной пачкой фотографий. Ну, ты заставил моих товарищей здесь смеяться как сумасшедших. Действительно, ты очень хороший мастер, не так ли? Что до твоих выговоров по поводу имевших место моих шуток про твою привычку сидеть на сумке и звонить своим девочкам — не обращай внимания, это была только чистая шутка. Очень рад узнать, что ты учишься так усердно, наша мама уже написала мне об этом.

Любопытно, как ты провёл Новый Год. И что делала мама? По слухам, ты её покинул, мошенник. Впрочем, я-то тебя понимаю — молодость, молодость iiber alles (то есть «превыше всего» по-немецки. — А.С.). Надеюсь, что отпраздновал хорошо, тем более что твои полугодовые работы уже за спиной. <... > Ты устремился на физмат? Это хорошо. Давай уж хоть ты не выдавай, поддержи честь нашей фамилии, а мы с мамой будем любоваться тобой и гордиться. Боб, жизнь наша вся впереди, будем встречаться в жизни ежегодно, по крайней мере, и как отрадно видеть, что ты растёшь, оформляешься в настоящего человека, и знать, что это — брат и друг, и радоваться его успехам, и огорчаться таким вещам, как этот твой туберкулёз, который, признаться, меня сильно беспокоит. Я тебя очень прошу, в этом смысле хотя бы, выполняй все указания мамы.

Фотографии твои пока задерживаю, жду ещё. Уже, кажется, догадался, как ты это делаешь. (В письме рисунок: под фотоувеличителем выгнутая горбом фотобумага, отчего средняя часть отпечатка получается не в фокусе или — наоборот — не в фокусе края снимка. — А.С.) Так? (Январь 1950-го.)

А вот сразу после поступления:

«...Письмо твое получил, спасибо. Очень рад твоему вступлению (наконец-то!) на стезю «настоящей» науки. Завидую твоему посещению Пулкова. Я и не подозревал, что там до сих пор такие разрушения. Жалко, что с тобой не было ФЭДа, вот бы снимки получились! Кстати, если тебя это интересует, разрушение обсерватории видел наш батя. Он конвоировал боеприпасы на фронт и был свидетелем бомбардировки Пулкова (в частности, и обсерватории) дальнобойными пушками немцев. Помню, он рассказывал это на кухне, отогревая ноги в тазу с горячей водой — заросший, грязный. Какое это было время!» (Сентябрь 1950-го.)

Пулково — поистине магическое место для АБС. На Пулковских высотах, там, где сейчас стоит танк возле шоссе, едва не погиб их отец, и там же юный Аркадий впервые держал в руках оружие и стрелял боевыми на поражение. А напротив, на высоком холме, расположилась Главная астрономическая обсерватория (ГАО), одна из старейших в России, ещё в XIX веке получившая титул астрономической столицы мира, — священная обитель большой науки и крылатой мечты человечества о звёздах. Обсерватория, куда Борис впервые попадёт, едва поступив на матмех, а в 54-м придёт туда в аспирантуру и останется на долгие десять лет сотрудником, чтобы воспеть это место и сохранить в веках теперь ещё и в новом качестве — в качестве литературного прототипа НИИЧАВО. Ведь именно там рождалась одна из самых популярных книг АБС, которой вот уже больше сорока лет зачитываются и восхищаются читатели.

Вернёмся к письму из 1950 года:

«...насчёт песни. Как я уже тебе писал, в основном all right, но! "Пусть мертвецы валяются" — за эту фразу досталось бы тебе от Аверченко. Затем, "коченеть" человеку приходится — увы! — далеко не один раз в жизни. Не веришь — спроси любого солдата. Кроме того, твоё неотразимое "к чорту! " несколько отдает дешёвкой, чего никак нельзя допускать в нашем возрасте. В остальном всё в порядке. Да, ещё одно. "Кровь" и "любовь" рифмуются, но этого мало. Нужно, чтобы смысл куплета хоть немного оправдывал это самое "пусть кипит любовь", а то оно повисает в воздухе. Так что, с твоего разрешения, не утверждаю и предлагаю переделать, чтобы второй куплет был достоин первого (который, кстати, требуется на бис и распевается уже многими моими коллегами). Правда, и в первом я заменил экспансивное, но крикливое "черти визжат свинцовые" на более прозаическое, но, как мне кажется, солидное "пули визжат...", в чём и прошу твоего авторского извинения».

Спустя два года встречаем аналогичное замечание (система отношений прежняя):

«Да, о стихах. Пиратская песня пулковского героя мне понравилась, хотя мне слишком что-то бьют в нос "пенные бокалы", "искристый огонь", "усталые глаза". Может быть, старею?»

И очень любопытно дальше:

«Что касается ВАМПИР'а (БН сегодня не помнит, что это был за "вампир" такой, понятно, что аббревиатура, очевидно, какое-то самодельное издание или творческое объединение. —А.С.), то предложение с удовольствием принимаю. Правда, не совсем понятно, почему ты считаешь, что я "подхожу, как никто из вас"? Это, брат, ошибка. Ты вообще всё ещё смотришь на меня, как на "большого брата" благословенных времён, когда тебе было десять лет и ты ловил каждое моё слово с восторженно раскрытым ртом. Не те времена, Бэмби, ты вырос, а я постарел, отупел немного. Пришло время мне смотреть на тебя с надеждой и восхищением. Конечно, я сделаю my best, но много от меня не жди. Только присылай мне фото, и побольше притом».

Отметим эти неслучайные комплименты АНа и заглянем сразу на шесть лет вперёд. 14 августа 1958 года АН запишет в дневнике (не в письме, а в дневнике — исключительно для себя!):

«Тщился над мозгозаврами. (Это один из ранних замыслов для рассказа, от которого они оба как раз и откажутся на следующий день. — А.С.) НичеГо. Говно получилось. У Бориса — хорошо. Он всё-таки гораздо сильнее меня. Теперь я буду на подчинённых ролях. A la Лёва Петров».

Это к вопросу, который вечно всех занимает: кто был лидером в тандеме? Не было лидера. Даже когда БНу всего двадцать пять. Другая у них была система отношений.

Летом 51-го, перед вторым курсом, Бориса отправили на практику в Казахстан, в Алма-Атинскую обсерваторию, к одному из старейших наших астрономов академику Гавриилу Андриановичу Тихову (1875—1960), в секторе которого он занимался вполне фантастической наукой — астроботаникой. Именно для развития исследований по прогнозированию возможности существования жизни на других планетах Солнечной системы при Академии наук Казахской ССР организовали этот сектор. В обсерватории Тихова установили привезённый из Пулкова Бредихинский астрограф, а позднее — 20-сантиметровый менисковый телескоп Максутова, удобный даже для экспедиционных работ и использовавшийся для фотографических и спектральных наблюдений Луны и планет. Можно себе представить, как это всё увлекало восемнадцатилетнего Бориса.

На обратном пути он заезжал в Москву к родственникам, может, специально, а может, просто были проблемы с прямыми поездами до Ленинграда. АН в это время служит в Канске и пишет ему чуть позже в письме от 04.08.51:

«Наконец-то ты в Москве — факт сам по себе достаточно отрадный, чтобы отметить его хорошей выпивкой, что я не замедлю сделать в ближайшее время. Что касается твоих претензий ко мне в отношении писем, то дело в том, что я и не подозревал, что ты задержишься в Алма-Ате так долго. Значит, рабочей обстановкой ты остался неудовлетворён...»

Вот единственная эмоциональная подробность о той поездке. Сегодня БН уже не помнит, чем именно остался недоволен, а посмотреть Алма-Ату и вообще Казахстан было конечно же очень здорово. Всё шло в будущую писательскую копилку. Алма-Ата, например, стала родным городом жены Алексея Быкова — знаменитого межпланетчика, героя большого цикла повестей и рассказов.

На преддипломную практику БН ездил в 1954 году в Абастумани. Поездом только до Ахалцихе, а дальше — автобусом, надо думать, до города, а до обсерватории — пешком. Места там гористые, живописнейшие и весьма дикие по тем временам, до турецкой границы куда ближе, чем до Тбилиси или до моря. В общем, впечатлений самых разных осталось от этой поездки много, вот только при полном отсутствии денег ужинать приходилось зачастую зачерствелым позавчерашним хлебом и запивать его водой из-под крана. Хорошо ещё, хоть вода в кране и не надо к колодцу ходить. Но молодость есть молодость. Всё равно весело, астрограф в обсерватории стоял нормальный, вполне современный, и работа шла как надо.

По распределению после окончания университета БН должен был идти в аспирантуру на кафедру астрономии матмеха. Но добрые люди предупредили его заранее, что ему этот вариант не светит — согласно всё тому же пятому пункту. Кампанейщина антисемитская уже миновала, но по существу мало что изменилось, и борьба с «засорённостью кадров» продолжалась с завидной методичностью. Теперь, умудрённый опытом, унывал он совсем недолго и сумел поступить в аспирантуру Пулковской обсерватории. Туда взяли практически без проблем.

Борис сделал весьма любопытную курсовую, связанную с динамикой поведения так называемых широких звёздных пар, и его научный руководитель Кирилл Федорович Огородников счёл эту работу достаточным основанием для кандидатской диссертации. Почти два года работал БН над своей темой, ну а когда подошло дело к защите, сам же и раскопал в обсерваторской библиотеке, что практически ту же самую работу проделал тринадцать лет назад великий индус из Лахора — американский астрофизик Субраманьян Чандрасекар, впоследствии нобелевский лауреат. С одной стороны, оно, конечно, лестно — обнаружить, что ты самостоятельно и независимо повторил путь такого учёного, с другой стороны, безумно жаль потраченного времени. И опять же — обидно! Кандидатом наук стать не удалось, прошёл, как это называлось официально, только теоретический курс аспирантуры. Заметим (уже с позиций нашего времени), как же им тогда плохо было без Интернета и без единой компьютерной базы данных и железный занавес, понятное дело, подгадил. В сугубо прикладных областях хоть шпионы следили за деятельностью друг друга, а в области фундаментальной науки из-за дефицита нормального общения сколько светлых голов вынуждены были параллельно и нерационально расходовать свои драгоценные мозги на одно и то же!

Но и эту свою неудачу БН пережил легко. Собственно, к тому времени они уже вовсю работали в соавторстве с АН, и, если мыслить широко, нетрудно было прийти к лежащему на поверхности выводу: всё, что ни делается, — к лучшему. Значит, не судьба идти в науку. Значит, предначертано им сделать литературу главным делом в жизни. Понятно, что не так сразу, понятно, что научную работу в том или ином виде бросать не только рано, но и невозможно — чисто практически. Литература-то ещё не кормила. Да и будет ли кормить?.. Так что пошёл БН, солнцем палимый, работать на счетную станцию ГАО, то есть всё той же Пулковской обсерватории. И было это его первое серьёзное знакомство с информационными технологиями, которые так ещё никто не называл, или с кибернетикой, которую все ещё называли буржуазной лженаукой. Компьютеры стали ещё одной его любовью — на всю жизнь, вплоть до наших дней. И уж конечно для книг АБС эти знания, эти навыки, этот опыт дали ничуть не меньше, чем знания астрономические.

Рассказывать о том, как он там работал, в этом вычислительном центре, — совсем ни к чему. Об этом всё написано в книгах.

«— ...Вот вы приходите на работу. Обычные трудовые будни...

— Хорошо. Будни. Я ложусь на вычислитель и думаю. <...> Час думаю. Другой думаю. Третий думаю...

— И наконец ?..

— Пять часов думаю, ничего у меня не получается. Тогда я слезаю с вычислителя и ухожу.

— Куда?!

— Например, в зоопарк.

— В зоопарк? Отчего же в зоопарк?

— Так. Люблю зверей.

— А как же работа?

— Что ж работа... Прихожу на другой день и опять начинаю думать.

— И опять думаете пять часов и уходите в зоопарк?

—  Нет. Обычно ночью мне в голову приходят какие-нибудь идеи, и на другой день я только додумываю. А потом сгорает вычислитель.

— Так. И вы уходите в зоопарк?

— При чём здесь зоопарк? Мы начинаем чинить вычислитель. Чиним до утра.

— Ну, а потом?

— А потом кончаются будни, и начинается сплошной праздник. У всех глаза на лоб, и у всех одно на уме: вот сейчас всё застопорится, и начинай думать сначала». («Попытка к бегству».)

Конечно, это не двадцать второй век — это конец 50-х, начало 60-х в Пулкове.

Что ещё важно не забыть, рассказывая об этом периоде? Каким было международное положение? Да, это важно. Для кого-то. Но Борис и в школе и в университете оставался бесконечно далёк от политики, она его совершенно не интересовала, ну просто не было худшего наказания для него, чем взять в руки газету и читать первые полосы... И вообще, тогдашние студенты почти все были такими — аполитичными. Если и говорили о политике — только со смехом. Ещё один пример классического оруэлловского «двоемыслия». Они могли подсмеиваться над политическими лидерами, над их походкой, выговором или дурацким пенсне — и в то же время готовы были умереть за них, если понадобится. Ибо лидеры олицетворяли Идею. Типичное отношение холопа к своему барину. Холоп может смеяться над барином у себя в холопьей избе и перемывать ему косточки, но когда дойдёт до дела, он за барина встанет стеной: возьмёт вилы, топор и будет колоть, рубить и жизнь свою отдаст за барина... И точно так же, как любого холопа, высокая политика интересовала их чрезвычайно мало. И это было связано не то чтобы с недостатком информации — информации как раз было навалом, политикой пичкали и в школе и в университете, она непрерывным потоком текла из радиоприёмников и газет... Но — никакой разноголосицы! Вот в чём был фокус. Великая сила — тоталитарная идеология.

Как иллюстрацию к этой патологической аполитичности верного сталинца вспоминает БН замечательную историю о том, как он поступал в аспирантуру (заметьте, это уже 55-й год):

«Я сдавал экзамен по марксизму-ленинизму (всего экзаменов полагалось три). Теорию знал блистательно, ответил так, что от зубов отскакивало, всё было чудесно, экзаменаторы очень довольны... Но вдруг одному из них пришло в голову задать вопрос, который касался политики — текущей политики. Я уже не помню, какой был первый вопрос. Но что-то я, видимо, не так сказал, потому что мне задали второй — крайне лёгкий, по их мнению: «Скажите, пожалуйста, кто у нас первый секретарь ЦК КПСС?» Ответ мой полностью характеризует моё тогдашнее знание политической ситуации.

— Ну, там их несколько, — сказал я. — Один из них, например, Микоян...

— Ах, там их несколько! — сказали мне. — А кто же ещё?

—  Ну, Ворошилов, по-моему, один из них, — ответил я.

— Так, так... — сказали мне...

Потом был задан ещё какой-то вопрос, на который я ответил примерно в том же духе, после чего один из экзаменаторов заявил: «Ну, знаете, товарищи, я просто не знаю, что и сказать». Меня попросили выйти, я с ужасным предчувствием вышел и думал, что вообще всё завалил. Но всё-таки они поставили мне трояк — я получил первую тройку в своей студенческой жизни...»

Аркадий был другим, совсем другим. Во-первых, он был старше. Во-вторых, военное образование и военная среда, в-третьих, он читал на английском и на японском — получал дополнительные сведения.

Но сейчас речь не о нём. А впрочем, в завершение этой главы, как раз и о нём тоже.

Со свойственной ему скромностью БН весьма однобоко описывает ситуацию 1955 года — года фактического начала их совместной работы, иными словами, года рождения писателя АБС:

«Если бы не фантастическая энергия АН, если бы не отчаянное его стремление выбиться, прорваться, стать — никогда бы не было братьев Стругацких. Ибо я был в те поры инертен, склонен к философичности и равнодушен к успехам в чём бы то ни было, кроме, может быть, астрономии, которой, впрочем, тоже особенно не горел. От кого-то (вполне может быть, что от АНа) услышал я в ранней молодости древнюю поговорку: "Лучше идти, чем бежать; лучше стоять, чем идти; лучше сидеть, чем стоять; лучше лежать, чем сидеть; лучше спать, чем лежать..." — и она привела меня в неописуемый восторг. (Правда, последнего звена этой восхитительной цепочки: "...лучше умереть, чем спать", я, по молодости лет, разумеется, во внимание никак не принимал.) АН же был в те поры напорист, невероятно трудоспособен и трудолюбив и никакой на свете работы не боялся. Наверное, после армии этот штатский мир казался ему вместилищем неограниченных свобод и невероятных возможностей».

Всё это, безусловно, истинная правда, но... только лишь одна её половина. А вторая половина заключалась в том, что если бы не удивительный интеллект БНа, если бы не его организованность и чёткость мышления, если бы не умение его из любого непричёсанного текста АНа сделать в итоге маленький шедевр, если бы, наконец, не общий талант братьев и не их фантастическое взаимопонимание, именно к этому моменту достигшее своей критической массы, — вот тогда бы точно не было такого писателя — Братья Стругацкие.

Характерно то, что в начале 50-х и даже в 55-м Борис ещё не понимает, до какой степени он необходим брату (быть может, потому и спустя годы несправедливо оценивает собственную роль в тандеме), а вот Аркадий если и не осознаёт полностью, то уж чувствует безошибочно — без брата ему никуда.

В октябре 52-го, в очередной раз мечтая о долгожданной встрече, он пишет:

«Дорогой мой Бэмби!

Есть очень многое, что хотелось бы рассказать тебе, но придётся отложить до встречи. Пока скажу, что насобачился стрелять из пистолета неплохо, и за тридцать метров противник от меня не уйдёт. Остальное потом, когда будем разговаривать. Как я мечтаю об этом времени! А до него ещё 700 дней. Впрочем, может быть, увидимся раньше. Боря, заклинаю тебя, береги маму. Ты, сосунок, не знаешь, что она значит для нас, но клянусь чем угодно, я тебе никогда в жизни не прощу, если с ней что-либо случится. Господи, как я вас обоих люблю, если бы вы только знали. Это, вероятно, еврейская кровь. Помнишь, у Куприна в "Гамбринусе" Сашка говорит: "Что поделаешь, мы, евреи, любим родственников". Впрочем, это всё сантименты».

И абсолютно ни при чём тут еврейские традиции, которых вовсе не было в их семье. Мама есть мама, тем более, когда отец погиб. А с братом — случай отдельный. Это же совершенно особенная любовь — любовь к будущему соавтору, к своей творческой половине, без которой — ну, просто никуда!


Случайная статья


Другие статьи из рубрики «Книги в работе»