Каждый день мы произносим и пишем в сообщениях десятки «усечённых» слов: «норм», «ноут», «универ», «оч». Нам кажется, что это бич эпохи мессенджеров и быстрого интернета. Однако лингвисты доказывают обратное: тенденция к сокращению слов — это закон развития языка, который насчитывает сотни, а в некоторых случаях и тысячи лет. В лингвистике этот феномен называется законом экономии речевых усилий (также встречаются названия «закон языковой экономии» и «принцип экономии речевых усилий»).
В науке его связывают с работами Андре Мартине, профессора Сорбонны, одного из самых влиятельных французских лингвистов XX века, классика структурного языкознания. Он сформулировал и детально обосновал этот закон в своей фундаментальной монографии Économie des changements phonétiques («Экономика фонетических изменений»), вышедшей в 1955 году.
Суть закона проста: человеческий мозг и речевой аппарат стремятся передать максимум информации за минимум времени и с наименьшими физическими затратами. Люди ин-стинктивно, бессознательно пытаются сократить время и усилия, затрачиваемые на производство речи, за счёт редукции (упрощения, пропуска) звуков, сокращения слов и словосочетаний. Мы хотим успеть сделать больше за единицу времени — это чистая психология1. Проще говоря, язык избавляется от избыточных слогов в словах, которые используются чаще всего.
Идея о том, что человек хочет говорить проще, высказывалась и до Мартине, например, американцем Джорджем Ципфом2, сформулировавшим в 1949 году «принцип наименьшего усилия». А датский лингвист Отто Есперсен даже ввёл термин stump words (часто переводят как «пеньковые слова» или «слова-пеньки»). Он обратил внимание на тенденцию в развитии английского языка: длинные заимствования (особенно из латыни и французского) со временем укорачивались, «обрубались» — от них отсекали сложные суффиксы и окончания, и в итоге оставались компактные, часто односложные основы. Если длинное слово сокращалось до условного одного слога, Есперсен видел в этом победу человеческого разума: человек тратит меньше усилий на обучение языку, быстрее передаёт информацию, а значит, язык становится совершеннее. Он считал, что человечество бессознательно стремится создать «идеальный лёгкий язык»3.
Профессор Мартине же рассматривал сокращение и упрощение слов не как признак эволюционного «прогресса» в плоскости философии, а как эволюцию на уровне физиологии и инстинктов. Он доказал, что этим процессом управляет биологический закон экономии энергии.
Его открытие строилось на изучении постоянного конфликта внутри любого языка — как говорится, «внутри нас живут два волка». С одной стороны, у человека есть потребности общения: нужно, чтобы его поняли максимально точно. Для этого надо использовать много разных, длинных и чётких слов. С другой — есть человеческая инерция и банальная лень. Нашему мозгу тяжело запоминать миллионы сложных правил, а речевому аппарату — физически трудно выговаривать громоздкие звукосочетания. Мы стремимся всё упростить.
По концепции Мартине, язык находится в состоянии вечного поиска равновесия между этими двумя «волками». Если бы побеждала только чёткость речи, язык стал бы неподъёмным для памяти, а речь — перегруженной. Если бы побеждала инерция, речь превратилась бы в невнятное мычание на заре эволюции и как такового языка у нас сейчас не существовало. Закон экономии заставляет язык упрощаться ровно до той степени, на которой его способны понимать окружающие.
Упрощение языка и сокращение слов — процесс давний. Правда, если говорить о сокращениях в древности, то в письменной речи имелись более приземлённые причины сокращений. Это был общемировой «тренд»: главным стимулом для урезания слов становилась стоимость материалов для письма. Книги писались на пергаменте — специально выделанной коже телят или ягнят. Производство книги было долгим и дорогостоящим. Дорогим ресурсом было и время переписчика. Труд монаха-писца заключался в ювелирной точности, требовалось хорошее освещение, а время работы было ограничено рамками светового дня.
Чтобы уместить на одном листе как можно больше текста, в мировой письменной культуре — от Западной Европы до Ближнего Востока — были разработаны системы сокращений. Например, в Древней Руси над словом ставился специальный надстрочный значок — титло (это к нам, как и в другие славянские регионы, пришло из Византии). Слово «человѣкъ» превращалось в «члвкъ», слово «глаголати» (говорить) — в «глти», и так далее.
С развитием новых технологий на смену экономии материалов пришла экономия секунд и знаков. Появление электрического телеграфа в середине XIX века полностью изменило логику коммуникации. Отправка сообщений по проводам кодом Морзе занимала время оператора. Государство ввело жёсткие правила: плата взималась за каждое слово или за каждые 10—15 символов. Чиновники, коммерсанты и журналисты быстро поняли: длинные, витиеватые фразы стоят слишком дорого. Писать «Милостивый государь, уведомляю Вас, что Ваш помощник прибыл к нам» стало слишком затратно. Так родился лаконичный телеграфный стиль. Параллельно с этим в бумажном делопроизводстве из-за большого объёма документов появились официальные регламенты сокращения слов. Чтобы сэкономить время и бумагу, «заведующий» превратили в «зав.», «помощник» — в «пом.», «начальник» — в «нач.», «профессор» стал «проф.», «доктор» — «докт.» или «д-р», «губерния» — «губ.». «Рубль» сократили до «р.» или «руб.», «копейку» — до «к.» или «коп.». Большинством этих сокращений мы пользуемся по сей день. Почему? Ближе к концу XIX века произошёл важный психологический перелом. Из-за того что чиновники, студенты и преподаватели ежедневно видели в документах, расписаниях и ведомостях надписи вроде «Зав. кафедрой проф. Иванов» или «Пом. директора», многим стало лень при чтении произносить слова целиком. Сокращения перешли в устную речь: «Я к заву», «Где ваш главпом?» и так далее. Это закрепилось и стало привычным.
А дальше наступил 1917 год, и русский язык пережил самый мощный шок в истории: экономия на бумаге и телеграфные точки превратились в «аббревиатурный взрыв»4.
После революции старый государ-ственный аппарат был полностью разрушен. Большевики создавали сотни новых ведомств, комитетов и комиссий. Названия у них были бесконечными: «Высший совет народного хозяйства», «Народный комиссариат просвещения»… Произносить это было сложно. Да и в принципе длинные дворянские слова с суффиксами казались слишком буржуазными. Новая власть начала «спрессовывать» слова.
Появились три главных типа сокращений, которые мы используем до сих пор. Во-первых, сложносокращённые слова (слоговые). Беря первые слоги от длинных фраз, создавали новые короткие слова. Например, вместо «народный комиссариат» — «наркомат», вместо «заведующий хозяй-ством» — «завхоз», вместо «коллективное хозяйство» — «колхоз». Во-вторых, буквенные аббревиатуры — вместо названий произносили буквы: не «центральный исполнительный комитет», а просто «ЦИК». Также был смешанный тип, когда «главное управление по рыболовству» превращается в «Главрыба». Помните «Абырвалг» у Булгакова в «Собачьем сердце»? Это как раз вывернутая наизнанку «Главрыба»!
Люди привыкли, что сокращение — это полноценное существительное, и такие слова начали склонять: «пошёл в собес», «учусь в вузе», «спроси у зав-хоза». Язык подготовил почву для того, чтобы в будущем сокращать вообще всё подряд.
В 1960-е годы в СССР начался бум высшего образования. Студентов стало очень много. Они жили в замкнутом мире (общежития, лекционные залы, столовые), где каждый день повторялись одни и те же длинные слова. Студенческий речевой аппарат взбунтовался против пятисложных слов, и родилась система отсечения конца слова с сохранением корня: «универ», «препод», «курсач». Это был маркер системы «свой/чужой». Если профессор говорил: «Пройдите в здание университета», то студент мог сказать другому студенту: «Жду возле универа». Это добавляло речи динамики, свободы и лёгкого бунтарства.
А уже 1990-е и 2000-е годы — это эпоха цифровой революции, которая окончательно превратила сокращения в наш главный язык повседневного общения: появились персональные компьютеры, пейджеры и первые мобильные телефоны. В обиход хлынули длинные английские термины. Русскому человеку было неудобно постоянно выговаривать «персональный компьютер» или «ноутбук». Язык применил уже знакомый студенческий метод отсечения «хвостов» — так родились «ПК» и «комп», «ноут» и «винч» (винчестер).
Мессенджеров тогда не было — первые мобильные сети ставили жёсткий лимит, всего 70 символов на кириллице в одном СМС (либо 160 на латинице). И каждое лишнее сообщение, каждый символ — всё стоило денег. Люди начали сжимать слова, выбрасывая гласные или обрубая окончания. Традиция «титл» из Древней Руси вернулась на экраны телефонов по той же причине денежной экономии: «спс» (спасибо), «пж» (пожалуйста), «др» (день рождения), «нг» (новый год).
С появлением мессенджеров и соцсетей письменная речь окончательно смешалась с устной. Мы стали писать так же быстро и много, как говорим. Дело уже не в деньгах, просто скорость отправки сообщения стала приоритетом. Длинное слово «презентация» превратилось в удобную «презу», «информация» — в «инфу», «конференция» — в «кол» (от англ. call) или «конфу», а «техническое задание» — в «ТЗ».
Молодёжный сленг пошёл ещё дальше, сокращая базовые человеческие понятия до одного слога: «человек» превратился в «чел», «нормально» — в «норм», «нравится» — в «нрав», «очень» — в «оч».
За рубежом эта тенденция тоже существует, и в некоторых языках (особенно в английском) она развита даже сильнее, чем в русском. В англоязычной лингвистике такой процесс называют Shortening (укорачивание), Blending (слияние) и Clipping (отсечение)5.
Английский язык устроен так, что он зачастую стремится к односложным словам (из одного слога), реже — к двусложным. Длинные слова кажутся англоговорящим слишком официальными. Поэтому большинство слов, которые мы сегодня считаем базовыми английскими, которые есть в словарях и которым учат в школе, на самом деле — усечённые «огрызки», только мы этого не знаем. Например, exam (экзамен) — это сокращение от examination, flu (грипп) — от influenza, да и fridge (холодильник) изначально назывался длинным refrigerator (сейчас это слово осталось в документации). Мало кто задумывается, что привычное слово bus (автобус) — это усечённый хвост от латинского omnibus (букв. «всем», «для всех», «каждому»). А слово gym (спортзал) — обрезок от огромного греческого gymnasium (гимназия). Язык полностью стёр некоторые оригиналы из повседневной речи.
А уж французы — главные фанаты того же лингвистического механизма, который создал наши «презу» и «универ» (да и неудивительно, раз Мартине — француз!). В разговорном французском языке (так называемом français familier) мода на сокращения просто повальная. Французы урезают слова, оставляя один-два слога и часто добавляя на конце звук «о». Слово restaurant (ресторан) сокращают до resto, слово adolescent (подросток) — до ado и так далее. Кстати, слово «фото» (вместо «фотография») пришло в русский язык тем же путём!
Более того, многие подобные слова уже давно стали нормой и зафиксированы в официальных словарях. Такой способ образования слов называется апокопа (apocope) — усечение конца слова. В русском это «кило», «метро» (от «метрополитен») или те же «замы».
Во французском языке апокопа приобрела особый размах. Французы сокращают слова гораздо охотнее и системнее, превращая это в основу своего повседневного сленга (арго).
Главное отличие механизма сокращений у нас и за рубежом заключается в хронологии. Например, в английском языке массовое сокращение слов началось на рубеже XVIII—XIX веков, в эпоху индустриальной революции и бурного роста городов, когда темп жизни англичан резко ускорился. В Россию эта мода в масштабах всей страны пришла чуть позже — вместе с революцией 1917 года и индустриализацией. Но инструменты наш мозг в обоих случаях использовал абсолютно одинаковые.
Многих это обилие сокращений напрягает и пугает — считается, что язык из-за них беднеет, а люди глупеют и разучиваются формулировать мысли длинными красивыми фразами. Но если посмотреть на процесс с точки зрения эволюции и биологии, усечение каких-то слов — это признак гибкости языковой системы (не в каком-то конкретном языке, а вообще в человеческом). Если бы мы до сих пор общались церемонными, многосложными кон-струкциями прошлых веков, наш мозг тратил бы колоссальное количество энергии впустую, а скорость передачи информации не поспевала бы за плотностью сегодняшних событий. Мы живём в мире стремительно меняющемся, в век интернета, обилия информации, мессенджеров и соцсетей. Темп жизни сейчас не тот, что двести или триста лет назад. И когда мы превращаем «ноутбук» в «ноут», мы не уничтожаем смысл, а оптимизируем его. При этом полноценные длинные слова никуда не исчезают — они остаются в книгах, научных статьях, документах и в официальных выступлениях. А сокращения позволяют нам говорить на той же скорости, на которой мы сегодня думаем.
Комментарии к статье
1 Vicentini A. The Economy Principle in Language. Mots Palabras Words. Studi linguistici, 2, 2003.
2 Zipf G. K. Human Behavior and The Principle of Least Effort. Harvard University, 1949; Лисник М. В. Речевая компрессия как проявление закона экономии: переосмысление понятия. Вестник Ивановского государственного университета. Сер. Гуманитарные науки, 2009, вып. 1.
3 Jespersen O. Language: Its Nature, Development and Origin. London : G. Allen & Unwin ltd, 1922.
4 Александрина Е. Н. Активные процессы в сфере аббревиации в современном русском языке. Огарёв-Online, 2023.
5 Hilpert M., Saavedra D. C., Rains J. M. A multivariate approach to English Clippings. Glossa: a journal of general linguistics, 2021, 6(1): 104, pp. 1—30.
