Что касается квантовой механики, то мнение большинства специалистов о роли Эйнштейна в развитии этой ветви физики, во многом определившей лицо современной цивилизации, далеко не такое восторженное. Да, говорят они, Эйнштейн первым ввёл понятие кванта света, обратил внимание на корпускулярно-волновой дуализм, исследовал с позиции квантовой физики теплопроводность твёрдых тел, ввёл случайность в теорию микромира, построив теорию вынужденных и спонтанных излучений, из которой родились современные лазеры, заложил основы статистики Бозе — Эйнштейна, играющей важную роль в теории элементарных частиц… Всё это так, но он до конца жизни не мог принять и признать полноту и законченность новой науки о микромире — квантовой механики, родившейся буквально на его глазах в удивительно короткий срок, в 1925—1927 годах.
Вот как объясняет позицию автора теории относительности в отношении квантовой механики один из отцов-основателей новой науки Вернер Гейзенберг. В предисловии к сборнику писем между Альбертом Эйнштейном и Максом Борном он ставит Эйнштейну неутешительный диагноз: «Большинство учёных готовы принять новые эмпирические данные и признать новые результаты, при условии, что они вписываются в их философские рамки. Но в ходе научного прогресса может случиться так, что новый диапазон эмпирических данных может быть полностью понят только тогда, когда прилагаются огромные усилия для расширения этих рамок и изменения самой структуры мыслительного процесса. В случае квантовой механики Эйнштейн, по-видимому, больше не был готов сделать этот шаг, или, возможно, больше не мог этого сделать».
Примерно в том же ключе оценивает способности немолодого Эйнштейна его близкий друг Макс Борн: «Первоначально даже среди серьёзных учёных были такие, которые ничего не хотели и знать о теории относительности, эдакие консервативные умы, неспособные порвать с философскими принципами своего времени. Пока они вели свою полемику, оставаясь в рамках приличий, им нельзя было предъявлять претензий. Сам Эйнштейн в последующие годы относился к этой группе. Он не хотел соглашаться с определёнными новыми идеями в физике, которые противоречили его твёрдым философским убеждениям».
Эти оценки, на первый взгляд, подтверждает сам Эйнштейн, который в заметке «Памяти Пауля Эренфеста» написал: «К этому добавлялась всё возрастающая трудность приспосабливаться к новым идеям, трудность, которая всегда подстерегает человека, перешагнувшего за пятьдесят лет. Не знаю, сколько читателей этих строк способны понять эту трагедию».
Но не стоит механически переносить суждение об Эренфесте на автора этого некролога. Эйнштейн прекрасно понимал, кем он выглядит в глазах своих более молодых оппонентов. В сентябре 1944-го Эйнштейн, которому в том году исполнилось 65 лет, писал Максу Борну: «Большие первоначальные успехи квантовой теории не заставят меня поверить в фундаментальность игры в кости, хотя я хорошо знаю, что более молодые коллеги считают это следствием моего склероза»...
