Существует представление, будто уровень развития общества связан со сложностью его языка. Нам интуитивно кажется, что великие цивилизации с их многомиллионным населением, развитой наукой и глобальной торговлей должны говорить на столь же сложных, утончённых языках. Идея, что уровень развития и сложность языка напрямую зависят от масштаба цивилизации, господствовала не только в умах обычных людей, но и в науке на протяжении веков.
Примерно с XVII—XVIII веков и до середины XX века существовала теория о «примитивности» некоторых языков. Она зародилась как часть европоцентризма и социального дарвинизма, утверждавших, что бесписьменные народы находятся на низшей ступени эволюции, а значит, их языки недоразвиты. Если в языке аборигенов не находили привычных падежей, инфинитивов или абстрактных слов, то он автоматически объявлялся «ущербным». В XIX веке, под влиянием Чарлза Дарвина, лингвисты пытались выстроить языковую эволюционную лестницу, считая, что изолированные племена застряли на её «первобытном» этапе. Хотя ещё Вильгельм фон Гумбольдт (за четверть века до появления дарвиновской теории) предостерегал от разграничения языков «культурных» и «примитивных» народов: «…так называемые примитивные и некультурные языки могут иметь в своём устройстве выдающиеся достоинства, и действительно имеют их, и не будет ничего удивительного, если окажется, что они превосходят в этом отношении языки более культурных народов»1.
Окончательно этот миф разрушило развитие структурной лингвистики в первой половине XX века. Антрополог Франц Боас, основываясь на глубоких исследованиях жизни аборигенов Северной Америки, доказал, что человеческая культура не развивается по единой линейной лестнице «от дикости к цивилизации» и каждая культура (как и каждый язык) по-своему уникальна. А сложность или простота языка никак не связаны с биологическими особенностями или формой черепа.
В начале XXI века в лингвистику пришла концепция «общества близких» (societies of intimates) и «общества незнакомцев» (societies of strangers). Термины применительно к языку популяризировал известный лингвист Талми Гивон. Он утверждал, что структура текста и грамматика напрямую зависят от того, насколько близко люди знают друг друга.
Суть теории такова. Маленькие изолированные племена — это классические «общества близких»: все прекрасно знают друг друга, делят общий быт и постоянно контактируют. Гивон предположил, что в такой обстановке язык усложняется. Но поскольку в подобных группах язык передаётся от старших к младшим, а детский мозг восприимчив к любым языковым структурам, то сложные грамматические конструкции усваиваются легко. В «обществах незнакомцев», то есть в крупных цивилизациях, когда язык становится инструментом межнационального общения, его начинают массово учить взрослые люди как второй язык. Взрослый мозг гораздо хуже справляется с громоздкой морфологией. Пытаясь объясниться друг с другом, «неродные» носители бессознательно упрощают структуру, отбрасывая сложные падежи, согласуемые классы и хитрые времена глаголов. В итоге язык становится более регулярным, аналитическим и простым для усвоения.
В 2010 году лингвисты Гэри Лупян и Рик Дейл сформулировали этот концепт как «гипотезу лингвистических ниш» (Linguistic niche hypothesis). Они заявили: языки, на которых говорят миллионы незнакомцев (как, например, английский), неизбежно упрощают свою грамматику (теряют падежи, флексии), потому что их массово учат взрослые иностранцы2.
Казалось бы, доказательства этой теории налицо, хотя бы на примере английского языка, который действительно грамматически упростился за годы эволюции. А такие регионы, как труднодоступные высокогорья Гималаев, густые леса Амазонии или изолированные долины Новой Гвинеи, стали настоящими заповедниками сложной грамматики. Местные племена тысячелетиями жили в условиях минимального генетического смешения с соседями. В результате их языки сохранили архаичные и сложные способы организации грамматики, звуков и смыслов — уникальное наследие, которое было полностью стёрто в других частях планеты волнами масштабных исторических миграций. Да и древние языки вроде санскрита или языки небольших изолированных племён поражают сложной структурой.
Но сейчас и этот концепт считается устаревшим. В 2023 году девять исследователей из Йены, Лейпцига, Канберры, Боулдера и Окленда проанализировали гигантские базы данных, включая лингвистический реестр Grambank, и сопоставили генетические маркеры тысяч людей со структурными особенностями их языков, создав новую научную теорию3. Результаты доказали: крупные открытые общества не упрощают грамматику, а изолированные — не усложняют её автоматически. Грамматическая структура языка формируется под влиянием его исторического развития и контактов с соседями, а численность и социальная структура общества на неё практически не влияют.
Однако это не означает, что социальные контакты не важны. Если язык (например, английский) из-за контактов избавляется от окончаний, он компенсирует это в другом месте (сложным синтаксисом, предлогами, жёстким порядком слов).
В центре научного прорыва стоит проект Diversification («Диверсификация»)4, координируемый профессором Бальтазаром Бикелем из Цюрихского университета. Этот масштабный междисциплинарный проект исследует эволюцию человеческого мышления и речи как динамическую, постоянно меняющуюся систему. Учёные исходят из того, что главный двигатель языкового разнообразия — фундаментальное стремление людей маркировать свою групповую идентичность, создавать ощущение принадлежности «к своим», тем самым способствуя развитию доверия и сотрудничества. В рамках проекта исследователи из разных областей — от нейробиологии до популяционной генетики — объединились, чтобы понять, как именно внешние условия влияют на то, как мы говорим.
В майском номере этого года в авторитетном научном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences международной группой исследователей во главе с Анной Графф и Кьярой Барбьери опубликовано сенсационное открытие: учёные доказали, что размер общества не определяет сложность его языка. Языки малых изолированных племён так же сложны и развиты, как языки мировых империй. Был обнаружен удивительный «генетический парадокс»: структурное разнообразие языков напрямую связано с генетическим разнообразием их носителей, но связь эта обратная. Когда разные группы постоянно взаимодействуют, их языки заимствуют элементы друг у друга, сглаживают уникальные различия и создают так называемые зоны растекания (spread zones), где языковые структуры становятся более однородными. Проще говоря, чем сильнее смешиваются гены людей в регионе, тем более похожими становятся их языки5.
В изолированных регионах группы веками живут обособленно. Гены внутри таких популяций не перемешиваются с внешним миром (низкое генетическое разнообразие), но их языки в условиях изоляции развиваются «вертикально». Это способствует накоплению и удержанию уникальных структурных особенностей, создавая зоны накопления (accumulation zones) или «горячие точки» лингвистического разнообразия (hotspots of linguistic diversity).
Тут важно не допустить смешения двух абсолютно разных понятий: «сложность языка» (насколько он труден сам по себе) и «разнообразие языков» (насколько они отличаются друг от друга). В зонах растекания люди из разных племён постоянно общаются, женятся, торгуют. Их гены перемешиваются. Языки начинают заимствовать друг у друга слова и грамматику, становятся похожими друг на друга. Уникальные, редкие черты стираются, усредняются.
В зонах накопления гены не смешиваются, языки варятся в собственном соку тысячелетиями и накапливают свои личные, ни на что не похожие особенности.
Короче говоря, язык малого племени не беднее и не богаче языка, на котором говорят миллионы людей. В нём просто сохранились такие грамматические механизмы, которые в глобальном мире стёрлись ради удобства общения незнакомцев.
Россия в этом контексте представляет собой один из самых ярких и убедительных примеров, подтверждающих выводы проекта Diversification. У нас можно найти оба явления: как локальной сложности (характерной для изолированных групп), так и глобального выравнивания (которое происходит из-за контактов с соседями).
С одной стороны, наша география с непроходимой сибирской тайгой, болотами Севера и глубокими ущельями Кавказа веками способствовала консервации «обществ близких». Кавказ, который лингвисты заслуженно называют «гора языков», демонстрирует экстремальную вертикальную изоляцию. Соседние аулы, разделённые хребтами, могли не общаться друг с другом веками, что привело к формированию уникальных грамматических систем. Например, табасаранский язык в Дагестане поражает воображение своей падежной системой, насчитывающей от 44 до 52 падежей. Большинство из них — это сложнейшие пространственные (локативные) падежи, которые с математической точностью кодируют положение объекта в пространстве и направление его движения. Другой пример — абхазо-адыгские языки, демонстрирующие запредельный полисинтетизм, когда целое предложение может «сворачиваться» в одно слово-глагол при помощи десятков приставок и суффиксов. В ныне исчезнувшем убыхском языке при этом существовало рекордное количество согласных звуков — целых 84 фонемы при всего двух-трёх гласных.
Не менее удивительные примеры демонстрируют Урал и Север России. В то время как большинство европей-ских языков постепенно избавлялось от падежей, коми-пермяцкий язык пошёл по пути усложнения, развив систему из 17 действующих падежей. Как и на Кавказе, это усложнение связано с детализацией пространства. Вместо использования предлогов (как русские «внутри», «из-под», «через»), коми-пермяки употребляют суффиксы, которые могут нанизываться друг на друга вместе с показателями принадлежности, создавая невероятно ёмкие грамматические конструкции.
Аналогичные процессы происходили и в языках коренных малочисленных народов Севера — эвенкийском, чукотском, ненецком и кетском. Развиваясь в суровых условиях экстремальной изоляции кочевых общин, эти языки создали грамматику, идеально приспособленную для передачи точнейшего практического опыта без потери контекста.
С другой стороны, там, где происходило масштабное межкультурное взаимодействие и возникали крупные административные и торговые центры, языки переходили на другой уровень.
В Поволжье татарский язык, благодаря его статусу, развился в литературный язык с богатой лексической системой. Формирование татарского языка началось ещё в период существования Волжской Булгарии (X—XIII века). В это время складывался поволжский тюрки — литературный язык, который возник на основе общебулгарского койне, булгарского и кыпчакского языков, а также местных диалектов. Основу его лексики составлял древнетюркский словарный фонд. В булгарский период сложилась письменная форма литературного языка, в которой отразилось сильное влияние письменной традиции караханидско-уйгурского литературного языка. Из-за необходимости обслуживать торговлю, дипломатию и государственное управление язык выработал строгую аналитическую грамматику. Он впитал колоссальный пласт абстрактной лексики из арабского и персидского языков — главных цивилизационных языков исламского мира того времени6.
Якутский язык и вовсе представляет уникальный пример того, как тюркский язык, оказавшись в экстремальных северных условиях, смог сохраниться, развиться и стать важным средством общения в обширном регионе. Якуты создали мощную скотоводческую культуру в условиях вечной мерзлоты и контролировали ключевые торговые пути северо-востока Азии. Якутский язык развил сложную, но чётко упорядоченную систему времён и падежей (их восемь). Он обогатился за счёт мощных пластов монгольских, эвенкийских, а позже и русских заимствований. Небольшие соседние этносы (эвены, эвенки, юкагиры) массово переходили на якутский язык для торговли и общения, что стимулировало его развитие как доминирующего цивилизационного центра региона.
Сам русский язык веками контактировал с языками других народов, что привело к исчезновению многих древних сложностей. Например, раньше в древнерусском языке существовала трёхчленная система числа: единственное, двойственное и множественное. Двойственное число использовалось для обозначения двух предметов или парных объектов (например, рук, глаз, крыльев), то есть было: один (единственное), два (двойственное), три и больше (множественное). Из-за постоянного торгового и культурного перемешивания эта сложная система отмерла. Утрата двойственного числа началась примерно с XIII века, а к XV веку оно практически полностью исчезло, уступив место формам множественного числа. В современном русском языке остались только путаные следы в виде окончаний (мы говорим два часа, но пять часов). Это уже показатель упрощения.
Если подводить итог, то можно сказать: на данном этапе, на данном уровне исследований лингвисты больше не используют структурную сложность языка как показатель изолированности древнего социума, или наоборот. Развитие языка зависит не от прогресса цивилизации, а от динамики социальных контактов: чем выше потребность в межнациональном общении, тем больше меняется языковая система.
Комментарии к статье
1 Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. — М.: 1984. (Цитируется по: В. М. Алпатов. История лингвистических учений. Вильгельм фон Гумбольдт. https://project.phil.spbu.ru/lib/).
2 Lupyan G., Dale R. (2010) Language Structure Is Partly Determined by Social Structure. PLoSONE 5(1):e8559.doi:10.1371/journal.pone.0008559.
3 Shcherbakova O. et al. Societies of strangers do not speak less complex languages. Sci. Adv. 9, eadf7704 (2023). DOI:10.1126/sciadv.adf7704.
4 https://evolvinglanguage.ch/diversification-project/#diversityconditions.
5 Graff A. et al. An inverse correlation between structural linguistic and human genetic diversity, Proc. Natl. Acad. Sci. U.S.A. 123 (18) e2526762123, https://doi.org/10.1073/pnas.2526762123 (2026).
6 Хисамова Ф. М., Хисамов Н. Ш. Исторические аспекты татарского языкознания и литературоведения. Учёные записки Казанского государственного университета. Том 149, кн. 4. Серия: Гуманитарные науки. 2007 г.
