Юрий Фёдорович Богданов — доктор биологических наук, профессор, крупнейший специалист по клеточной биологии, цитогенетике, молекулярной организации хромосом. И он — один из старейших сотрудников Института общей генетики РАН, два года назад отметил 90-летие. Основной предмет его исследований — мейоз, особый вид деления клетки, в результате которого образуются половые клетки. Именно Ю. Ф. Богданов впервые применил молекулярно-генетические методы для изучения этого процесса. Профессор Богданов был заместителем директора по научной работе Института молекулярной биологии АН СССР, а позже — Института общей генетики АН СССР (Института общей генетики им. Н. И. Вавилова РАН), где руководил лабораторией цитогенетики.
В беседе с Надеждой Маркиной Юрий Фёдорович БОГДАНОВ рассказывает о своём научном пути, драматической судьбе в нашей стране науки генетики — от её идеологического разгрома на сессии ВАСХНИЛ в 1948 году до возрождения Вавиловского института и появления молекулярной генетики. Вспоминает учёных-генетиков, о судьбах которых написал книгу «Очерки о биологах второй половины XX века», вышедшую в 2012 году. Сегодня он работает над её продолжением.
— Юрий Фёдорович, почему, родившись в семье врачей, вы решили пойти не в медицину, а в науку?
— У меня было детское представление о медицине. Мои родители были хирургами, и я думал, что судьба всех врачей — по много часов стоять у операционного стола. К тому же, чтобы быть хирургом, нужны умелые руки, а мои школьные поделки не входили в число наилучших. Ну а сидеть в поликлинике — это совсем скучно. По-этому я решил, что врачом быть не смогу. А в 1950 году, когда я закончил девятый класс, состоялась Павловская сессия двух академий, к которой издали собрание сочинений Ивана Петровича Павлова. Я, как любознательный человек, прочитал эти тома, и больше всего меня заинтересовали рассуждения Павлова о мозге. Как в сером веществе мозга, которое состоит из клеток, рождается мысль? Это представлялось абсолютно мистической загадкой. Я решил, что хочу этим заниматься, и поступил на биолого-почвенный факультет МГУ, на кафедру физиологии человека и животных. Поскольку меня интересовал мозг, я пришёл к Леониду Викторовичу Крушинскому и стал заниматься экспериментами с крысами. Позже я решил, что путь к решению проблем мозга лежит через исследование более простых нервных систем, увлёкся физиологией беспозвоночных, и моя дипломная работа была сделана под руководством профессора Хачатура Седраковича Коштоянца. Но к моменту окончания университета я уже знал об отрицательной роли Коштоянца в судьбе отечественной биологии. В 1939 году его имя стояло первым под статьёй в газете «Правда», в которой Николай Константинович Кольцов, Лев Семёнович Берг и другие достойные люди клеймились как лжеучёные. Поэтому, имея возможность остаться у него работать, я решил, что этого делать не стоит.
— 1950-е годы, когда вы учились на биолого-почвенном факультете МГУ, были временем абсолютного разгула лысенковщины. Удавалось ли в университете получать какие-то знания о генетике, о наследственности живых организмов?
— Это было совершенно исключено. В рамках «мичуринской биологии» — пожалуйста. Но это был абсолютный сумбур. У нас читал лекции Ной Ильич Фейгенсон. Он прекрасно знал генетику, но как человек изощрённого ума умел устраивать кашу из понятий генетики и лысенковских представлений. Это называлось «критика корпускулярной теории наследственно-сти».
— Но какими-то окольными путями можно было получить некое представление о генетике? Например, от каких-то преподавателей?
— Да, можно было. Например, курс низших растений нам читал Лев Иванович Курсанов. В этом курсе полагалось знать циклы развития водорослей и грибов. У них есть гаплоидное и диплоидное состояния — это уже генетические термины. Гаплоидное состояние подразумевает половинный набор хромосом. Значит, уже появлялось понятие о хромосомах, так? В курсе анатомии растений Даниил Александрович Транковский рассказывал нам, как происходит клеточное деление, митоз. Он упоминал об этом скупо, не распространялся, но в перерыве между лекциями, в коридоре, можно было с ним поговорить подробнее. Даниил Александрович, приложив палец к губам, объяснял, что митоз — это очень важно, потому что без него нет роста и развития, хотя об этом не полагается рассказывать. И мы понимали, что это запретная, но очень важная наука. Кроме того, рядом со старым зданием университета на Моховой улице был букинистический магазин, где я купил два довоенных учебника генетики. По этим учебникам можно было познакомиться с этой запретной наукой. И так делали и другие любознательные студенты.
А потом я познакомился с сёстрами Ляпуновыми, у которых дома был неформальный кружок, где изучали генетику под руководством настоящих генетиков. Организовал его их отец Алексей Андреевич Ляпунов, математик, который ещё до войны сотрудничал с вавиловским Институтом генетики. Этот кружок посещали заинтересованные студенты, хотя приглашали туда только доверенных людей, которые не будут об этом болтать. И всё же информация о кружке просочилась и его разгромили. Было указание партийного бюро провести собрание и исключить сестёр Ляпуновых из комсомола. Но это предложение на собрании не набрало большинства голосов, так что ограничились строгим выговором. Одна из сестёр, Наталья, потом стала моей женой...
