Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Страницы: 1 2 3 4 5 ... 14 След.
RSS
Эволюция разумного поведения, Зорина З.А.
Эволюция разумного поведения: от элементарного мышления животных к абстрактному мышлению человека

Зорина З.А., Московский Государственный Университет им. Ломоносова
В кн.: Этология человека и смежные дисциплины. Современные методы исследований. Под ред. М.Л.Бутовской. М.: Ин-т этнологии и антропологии, 2004. С. 175-189.


Изучение мышления составляет одну из актуальных проблем современных наук о поведении животных, поскольку только оно служит источником данных для реконструкции процесса возникновения и развития этой когнитивной функции на ранних этапах антропогенеза.

Напомню, что у истоков изучения этой проблемы стоял Ч. Дарвин (1871), который указывал, что наряду с инстинктами и ассоциациями у них имеется и "способность к рассуждению" (reasoning). При этом он подчеркивал, что "разница между психикой человека и высших животных, как бы она ни была велика, это, конечно, разница в степени, а не в качестве".

Цель этой статьи — показать, что даже такие функции как мышление и речь, имеют биологические корни, что они формировались в процессе эволюции постепенно и их зачатки в той или иной степени имеются у многих групп современных животных, а у человекообразных обезьян достигают уровня 3-летних детей. Я постараюсь также показать, как наблюдения этологов в естественной среде обитания дополняют и обогащают представления о мышлении животных, сложившиеся благодаря традиционным лабораторным экспериментам психологов и физиологов.

Мышление человека обеспечивает активное овладение законами окружающей среды для решения задач в новых ситуациях. Оно основано на обобщенном и опосредованном отражении действительности, а также на оперировании символами. Важно подчеркнуть, что согласно Лурия (1973, С. 130) "акт мышления возникает, ... когда субъект оказывается в ситуации, относительно выхода из которой у него нет готового решения — привычного или врожденного".

Для обозначения этой когнитивной способности животных употребляют самые разнообразные термины, как русские, так и английские. В этой связи уместно привести высказывание Н.Н. Ладыгиной-Коте (1925), что при анализе высших когнитивных функций животных следует "отбрасывать все обычно взаимно перемешиваемые понятия, такие как ум, разум, рассудок, и заменять их термином "мышление", подразумевая под этим последним только логическое, самостоятельное мышление, сопровождающееся процессами абстрагирования, образованием понятий, суждений, умозаключений (курсив мой, 3.3.)". Ладыгина-Коте (1963, С.310) отмечала также, что "о наличии интеллекта может свидетельствовать только установление новых адаптивных связей в новой для животного ситуации".

Многогранность этой психической функции человека определила и разнообразие методик для изучения мышления животных (подробнее см. Зорина, Полетаева, 2001). Часть из них направлена на то, чтобы выяснить, способны ли животные к обобщению, абстрагированию, символизации и умозаключениям. Другая оценивает способность к решению новых задач в новых, экстренно возникших ситуациях, для выхода из которых у особи нет "готового" решения. Начало экспериментальному изучению этой стороны мышления положил В. Келер (1925). Он считал, что шимпанзе могут решать новые для них задачи " не методом проб и ошибок, а на основе "разумного постижения" логических связей между стимулами или событиями". Для обозначения этой способности он ввел понятие "ин-сайт" и доказал наличие такого феномена у антропоидов.

Благодаря В. Келеру началось изучение орудийной деятельности, которая и до сих пор остается одной из важнейших экспериментальных моделей. Чтобы спровоцировать обезьян на употребление (а иногда и изготовление) орудий — посторонних предметов для достижения видимой, но физически недоступной приманки — исследователи подвешивали ее на большой высоте, или размещали за пределами досягаемости, предлагая ящики, палки, тесемки и т.п. для преодоления расстояния (Келер, 1925; Новоселова, 2001; Штодин, 1943; Павлов, 1949; Рогинский, 1948), помещали ее в разного рода узкие трубки (Yerkes, 1929; 1943; Ладыгина-Коте, 1957; Visalberghi, 1997), создавали специальные устройства, для проникновения в которые также требовались какие-то приспособления (Фирсов, 1977; 1987). Наконец, в знаменитых опытах в лаборатории И.П. Павлова для получения приманки требовалось потушить огонь спиртовки, добывая воду разными способами.

В работах многочисленных исследователей, в том числе отечественных, начиная с Н.Н. Ладыгиной-Коте, И.П. Павлова и его сотрудников, Г.З. Рогинского, Э.Г. Вацуро, М.А. Дерягиной, М.Л. Бутовской, Л.А. Фирсова, С.Л. Новоселовой, W. Kehler, R. Yerkes, S.T. Parker, K.R. Gibson, E. Visalberghi и многих других была подтверждена способность приматов адекватно использовать орудия в ситуации, "для выхода из которой у них не было готового решения". При анализе структуры орудийных действий был выявлен ряд особенностей, обеспечивающих нахождение адекватного решения:

— принятие решения осуществляется не в результате прямых проб и ошибок, а за счет "разумного постижения структуры задачи", т. е. выявления причинно-следственных отношений между ее компонентами;

— при решении задачи шимпанзе действуют не наугад, а анализируют ее пространственные компоненты — расстояние до приманки и длину палки или тесемки, высоту пирамиды, которая необходима, чтобы до нее дотянуться;

— антропоиды планируют свои действия и предвидят их результат, что позволяет им достигать цели, применяя орудия разнообразными способами;

— применение орудий у антропоидов включает "фазу подготовления" и достижение "промежуточной цели", за счет "объединения в единую деятельность двух отдельных операций". Это удовлетворяет критерию достижения высшей стадии эволюции психики животных — стадии интеллекта по А.Н. Леонтьеву (1983).

В качестве примера решения задачи, иллюстрирующего эти свойства, в частности, включающего несколько "фаз подготовления", можно привести эпизод, описанный Л.А. Фирсовым. Для того, чтобы выбраться из вольеры, две молодые самки шимпанзе — Лада и Нева - отломили палку от стоявшего внутри вольеры стола, с ее помощью содрали штору с удаленного окна лаборатории. Закидывая штору как лассо, они сбросили ключи со стоящего далеко от решетки стола, затем подтянули их к себе (с помощью той же шторы) и открыли замок. Всю эту операцию они проделали в течение короткого промежутка времени, а при воссоздании исходной ситуации — ключи оставлены на удаленном от решетки столе — с охотой все повторили. "Надо быть слишком предубежденным к психическим возможностям антропоидов, — пишет Фирсов (1987, С. 600), — чтобы во всем описанном увидеть только совпадение. Общим для поведения обезьян ... было отсутствие простого перебора вариантов. Эти акты точно развертывавшейся поведенческой цепи, вероятно, отражают реализацию уже принятого решения (курсив мой, 3.3.)".

Значение этих работ состояло также в том, что они выявили особенности, достоверно отличающие поведение антропоидов от поведения остальных приматов, для которых спонтанное употребление орудий по собственной воле совершенно не характерно (Новоселова, 2001; Фирсов, 1977; 1987; 1993; Visalberghi, 1997. См. также Tomasello & Call, 1997). Более того, в работах С.Л. Новоселовой (2001) было показано, что при систематическом применении орудий шимпанзе не просто заучивает цепь движений, а "выделяет в серии совершаемых им орудийных действий общие для них существенные признаки" и формирует "обобщенный способ действия". В отличие от них капуцины совершают новые пробы и ошибки при решении каждой новой задачи. Столь же радикальные различия в орудийном поведении шимпанзе и капуцинов выявила Э. Визалберги (Visalberghi, 1997). Этот очень важный вывод подтверждается и при анализе других сторон мышления приматов (см. ниже).

Изучение орудийной деятельности доказывало наличие зачатков мышления прежде всего у ближайших родственников человека — человекообразных обезьян. Не меньшее значение имел и их поиск у широкого спектра более далеких от человека и более примитивных видов. В 60-80-е годы XX века Л.В. Крушинский (1986) разработал несколько задач для сравнительного изучения мышления, которое он называл рассудочной деятельностью животных. Он называл эти задачи элементарными логическими, поскольку решить их можно было при первом же предъявлении, не за счет совершения проб и ошибок, а на основе анализа и понимания ("улавливания") лежащей в их основе эмпирической закономерности. В отличие от орудийных задач эти методики можно было применять к представителям самых разных видов, а их результаты были доступны объективной количественной оценке.

Наиболее широко была использована задача, для решения которой требовалась способность к экстраполяции направления движения пищевого раздражителя, исчезающего из поля зрения за непрозрачной преградой. Применение этой задачи позволило доказать, что отыскивать исчезнувшую приманку с первого же раза, без совершения проб и ошибок могут представители трех классов позвоночных. Важно отметить, что это не только многие виды птиц и млекопитающих, но и более древние позвоночные — рептилии. Способность к решению этой задачи у столь многих видов позволяет считать ее универсальной формой элементарного мышления животных. Вместе с тем в пределах каждого класса позвоночных есть градации в степени развития этой способности. Они вполне коррелируют с уровнем структурно-функционального развития мозга, так что поведение, например, голубей и лабораторных грызунов существенно отличается от поведения хищных млекопитающих, или врановых птиц. Важно отметить, что эти данные совпадают со сравнительной характеристикой другой высшей когнитивной функции - способности к формированию установки на обучение (Harlow, 1958; Warren, 1977; Rumbaugh et al., 2000), которую исследовали в те же годы.

Л.В. Крушинский предложил также задачу на оперирование эмпирической размерностью фигур. Для ее решения нужно представлять, что объемная приманка может быть спрятана только в объемную, но не в плоскую фигуру. Она оказалась доступной только высокоорганизованным животным — дельфинам, макакам-резусам и врановым птицам, тогда как большинство видов хищных (за исключением медведей) с нею не справляется. Сходство в результатах решения этой задачи у приматов и врановых позволило Л.В. Кру-шинскому высказать гипотезу о том, что эволюция рассудочной деятельности у представителей классов птиц и млекопитающих не только шла параллельно, но и достигала одинаково высоких показателей, несмотря на принципиальные отличия в строении мозга. Наши исследования способности птиц к обобщению и символизации (см. ниже), а также данные A. Kamil (1970; 1988) о формировании установки на обучение подтвердили сходство способностей врановых и, по крайней мере, низших узконосых обезьян.

В сочетании с данными о способности рептилий к экстраполяции (а также к обобщению, см. ниже, Флесс, 1986) эти результаты свидетельствуют, что предыстория человеческого мышления восходит к достаточно древним этапам филогенеза, общим для предков этих классов (Крушинский, 1986).

Это заключение было сформулировано преимущественно на основе анализа той стороны мышления, которая обеспечивает экстренное решение задач в новой для животного ситуации. Далее мы кратко рассмотрим, как изучение другой его стороны — способности к обобщению, абстрагированию и усвоению символов — подтвердило и уточнило эти представления.

В многочисленных работах установлено, что способность к обобщению (мысленному объединению предметов и явлений по общим для них признакам), как и способность к экстраполяции, есть у многих представителей птиц, млекопитающих и у рептилий. Иными словами, это также достаточно универсальная операция, хотя разным видам она присуща в разной степени.

Уровень доступного животному обобщения оценивается в так называемых тестах на перенос. Они позволяют установить, в каких пределах животное узнает обобщенный признак при изменении второстепенных параметров стимулов. Выделяют 3 основных уровня обобщения (Фирсов, 1993; Koehler, 1956; Mackintosh, 1988; 2000). Наиболее универсален допонятийный уровень — способность к обобщению отдельных признаков и к переносу реакции на новые стимулы той же категории. Он обнаружен даже у животных со столь примитивным мозгом и ограниченными способностями как голуби.

Второй уровень — протопонятийный, или уровень довербаль-ных понятий. Он проявляется в способности животных применить обобщение, сделанное в отношении стимулов одной категории ("выбирай сходный по цвету"), к стимулам другой категории ("выбирай сходный по форме, или по числу элементов или др."). Этот уровень обобщения обнаружен у приматов (Фирсов, 1993; Фирсов, Чиженков, 2003), прежде всего человекообразных, у дельфинов, а также у врановых (Зорина и др., 2001; Koehler, 1956; Wilson et al., 1985) и попугаев (Pepperberg, 2001). Следует отметить, что по данным Л.А. Фирсова собаки не способны к формированию довер-бальных понятий (как и к решению задачи на оперирование размерностью (Дашевский, 1979; Дашевский, Детлаф, 1974; Крушине-кии, 1986). Обобщив признак "больше по величине" при выработке дифференцировки фигур разной площади, они в отличие от шимпанзе, макак и капуцинов не смогли перенести эту реакцию на стимулы другой категории — различающиеся по числу элементов.

Наконец, самый высокий уровень обобщения проявляется в способности к символизации. Он позволяет животным связывать сформированные ими обобщения с ранее нейтральными для них стимулами и далее оперировать ими как символами в полном отрыве от обозначаемых предметов, действий и обобщений. Это наиболее важный уровень, который подводит нас к проблеме происхождения речи. Как писал Л.С. Выготский (1929), "Значение слова, с психологической стороны, ... есть не что иное, как обобщение, или понятие. Обобщение и значение слова суть синонимы. Всякое же обобщение, всякое образование понятия есть самый специфический, самый подлинный, самый несомненный акт мысли. Следовательно, мы вправе рассматривать значение слова как феномен мышления".

Способность животных к символизации была доказана разными способами. Один из них связан с экспериментами в лаборатории и касается, прежде всего, способности человекообразных обезьян маркировать множества с помощью символов и совершать с ними простейшую арифметическую операцию — сложение цифр (Boysen, 1993; Brennan, Terrace 1998; Rumbaugh et al., 2000). Высшие представители класса птиц - попугаи (Pepperberg, 2001) и врановые (Зорина и др., 2001; Смирнова и др., 2002) - в сходных экспериментах достигают уровня приматов по способности к маркировке множеств с помощью символов и оперированию ими, включая даже операцию сложения.

Еще более убедительно способность антропоидов к символизации доказана усвоением языков-посредников, в употреблении которых они достигают уровня детей 3-лет. Это одно из самых поразительных достижений науки XX века, которое требует подробного анализа, выходящего за рамки этой статьи. Я ограничусь упоминанием некоторых, наиболее важных моментов.

Работы нескольких групп независимых исследователей, обучавших антропоидов четырех видов использованию разных языковых систем (амслен, йеркиш, акустическая речь человека), приводят к полностью совпадающим и дополняющим друг друга результатам. Они однозначно доказывают, что "слово" обезьян в языке-посреднике - это не простой УР-навык, достигнутый дрессировкой, который воспроизводится в присутствии единичного экземпляра соответствующего предмета, использованного при научении, и не результат простого подражания человеку, как это допускалось скептиками, особенно на ранних этапах исследований. В настоящее время можно считать доказанным, что знаки языков-посредников действительно становятся символами благодаря формированию у животного обобщений высокого уровня, которые могут адекватно и уже без дополнительной тренировки употребляться в широком диапазоне ситуаций. Т.е., по Л.С. Выготскому — знаки амслена и йеркиша — "есть не что иное, как обобщения, или понятия, ... самый специфический, самый подлинный, самый несомненный акт мысли". Еще раз подчеркну, что способности к этим высшим когнитивным процессам (обобщению, абстрагированию и формированию довер-бальных понятий) были обнаружены у человекообразных обезьян и в традиционных лабораторных экспериментах.

Таков очень краткий перечень наиболее важных данных о мышлении животных. К настоящему времени доказательства наличия у животных элементов мышления представляются все более убедительными благодаря своему разнообразию и многократной проверке в ряде лабораторий, и голоса скептиков звучат все слабее. В заключение упомяну о вкладе этологии в разработку данной проблемы. Напомню, что представление о способности животных к разумным поступкам в обстоятельствах, для которых нет "готового" решения", возникло задолго до появления специальных экспериментов психологов и физиологов, а также регулярных наблюдений этологов. Это произошло во многом благодаря постепенному накоплению отдельных наблюдений — "случаев" (часть из них кочует из работы в работу со времен Плиния). Они не только свидетельствовали в пользу такого представления, но издавна служили одним из стимулов, побуждавших к исследованию этой проблемы. Этот источник информации нередко вызывал вполне объяснимый скепсис, однако, многие авторы считали все же, что полностью отвергать случайные наблюдения было бы неправильно, хотя принимать их во внимание можно лишь при определенных условиях. Такой точки зрения придерживался, в частности, Л.В. Крушинский, который был не только экспериментатором, но и талантливым натуралистом. Еще в начале 80-х годов XX века он писал, что "Конечно, трудно отделить научные' факты, полученные в результате наблюдения, от тех знаний, которые устанавливаются в эксперименте. Мы привыкли видеть науку там, где есть количественная оценка какого-нибудь явления. Изучение рассудочной деятельности в условиях свободного поведения приводило в основном к тому, что складывалось лишь впечатление (курсив мой, 3.3.) о наличии у собак рассудка. Однако те лабораторные эксперименты, которые были разработаны в результате этих впечатлений, их подтвердили. Они подтвердили и то, что сами наблюдения были правильными. А это значит, что они имеют определенное научное значение". Речь идет о том, что Леонид Викторович смоделировал некоторые проблемные ситуации, с которыми, по его наблюдениям, животные сталкиваются в природной среде обитания. На этой основе он разработал упомянутые нами выше тесты на экстраполяцию и оперирование эмпирической размерностью фигур и применил их в широких сравнительных исследованиях. Наряду с этим есть и еще ряд методик, пришедших в лабораторную практику благодаря сделанным в природе наблюдениям, например, широко изучаемая у многих видов позвоночных способность к транзитивному умозаключению (Зорина и др., 1995; Gillan, 1981; Delius, 2000), или исследование инсайта у воронов (Хейнрих, 1994; Heinrich, 2000).

Столь же осторожно к вопросу о роли отдельных наблюдений относилось большинство исследователей. Например, приведенному выше высказыванию Л.В. Крушинского вполне созвучны взгляды на этот вопрос Дж. Гудолл (1992, С. 51), которая писала: "Умное поведение шимпанзе области Гомбе мы наблюдали многократно. Но как часто приходится иметь дело с рассказами случайных очевидцев! И хотя я твердо уверена, что такие рассказы при их осторожной оценке могут дать многое для понимания сложного поведения шимпанзе, все равно испытываешь облегчение, когда та или иная когнитивная способность, якобы наблюдавшаяся в природных условиях, выявляется и в строгих лабораторных опытах", (курсив мой, 3.3.).

Не менее существенен и противоположный подход, согласно которому факты, выявленные в лаборатории, проверяли с помощью перенесения экспериментов в природные, или приближенные к ним условия. Так, многочисленные наблюдения в природе подтверждают, что шимпанзе действительно используют орудия в своей повседневной деятельности, причем в ряде случаев действия, изобретенные какой-то особью, становятся достоянием популяции благодаря обучению подражанием и культурному переносу (Гудолл, 1992; De Waal, 1994; 2001 и др.).

Четкое совпадение закономерностей, описанных в лабораторных экспериментах и в процессе наблюдений за естественным поведением, было выявлено также Л.А. Фирсовым (1977). В течение нескольких лет он изучал поведение группы выращенных в неволе шимпанзе, которых на лето перевозили на озерный остров в Псковской области и предоставляли им свободу. Из многочисленных важных результатов этой работы упомянем только, что при решении ряда задач на добывание труднодоступной приманки они изготовляли и использовали орудия. Эти действия у разных обезьян были сугубо индивидуальны и включали сложную "фазу подготовления" (по А.Н. Леонтьеву) — переход на некоторое расстояние за палками (около 17 м), выбор подходящего по длине и прочности предмета и изготовление разных орудий для разных задач в соответствии с собственным планом (курсив мой, 3.3.). Обнаруженный у них уровень использования орудий отражает способность к глубокому анализу связей между предметами, явлениями и результатами деятельности с предметами. Высокоразвитая у шимпанзе способность к обобщению проявилась в этих условиях в использовании различных природных объектов "вне их частных признаков <...>, т. е. предельно придерживаясь логики решения задачи" (Фирсов, 1987. С. 665).

Начиная с 60-х годов, самостоятельный и все более весомый вклад в изучение мышления животных начинает вносить этология. Отличительной особенностью этой отрасли биологии являются, как известно, систематические и долгосрочные (до нескольких десятилетий) наблюдения за поведением животных разных видов в природной среде обитания. В настоящее время таким способом изучен репертуар поведения многих представителей каждого класса позвоночных, но хотелось бы упомянуть о пионерах и классиках изучения антропоидов в природе — Дж. Гудолл, Д. Фосси, Б. Гальдикас. Инициатором их работ, по существу определившим их судьбу, был великий антрополог Л. Лики. Мудрое понимание человеческой природы позволило ему угадать в каждой из этих совсем молодых девушек талант полевого исследователя и привлечь к осуществлению своего плана — к изучению природных популяций современных антропоидов для воссоздания возможной картины поведения ранних гоминид. На базе таких работ постепенно сформировалось особое направление — когнитивная этология, которая изучает эволюцию когнитивных процессов у животных (подробнее см., например, Bekoff & Allen, 1997).

Благодаря работам этологов были собраны убедительные свидетельства того, что акты мышления проявляются у обезьян не только в обстановке эксперимента, но действительно, играют реальную роль в их естественном поведении в природе и обеспечивают успех в нестандартных ситуациях, для которых, согласно определению А.Р. Лурия, "нет готового решения". Эти данные особенно актуальны, поскольку до сих пор бытует представление о том, что сложные формы когнитивной деятельности высших животных — порождение условий неволи, которые якобы стимулируют их развитие. Такое представление было основано только на отсутствии реальных знаний о поведении животных в природе, и этология позволяет постепенно преодолеть этот дефицит.

Полученные в таких работах факты не только подтверждали наличие у шимпанзе форм мышления, уже известных по лабораторным экспериментам. Наряду с этим именно наблюдения в природе позволили выявить некоторые его стороны, которые никак не проявлялись в условиях неволи. Так, современные данные о взаимоотношениях антропоидов в природных сообществах подтвердили лабораторные данные о том, что им свойственны некоторые элементы сознания — способность к самоузнаванию в зеркале (Gallup, 1970, 1994). Именно они выявили и другую грань этих когнитивных способностей — умение мысленно поставить себя на место сородича, которое Д. Премак (Premack & Woodruff, 1978) назвал "theory of mind" — способность делать "предположения о намерениях" и мысленных состояниях сородичей и на этой основе строить свое поведение. Многочисленные лабораторные эксперименты подтвердили правомерность этого заключения в отношении антропоидов и показали также, что оно не распространяется на низших обезьян (см. Povinelly, 1995, 2003; Tomasello, Call, 1997). Вместе с тем, ряд авторов считает, что подобные свойства имеются и у хищных млекопитающих — медведей (Крушинский, 1986) и волков (Бадридзе, 2003), а также у воронов (Хейнрих, 1994). Эти факты представляют значительный интерес в плане сравнительной характеристики когнитивных способностей позвоночных и требуют специальных исследований.

Подробный анализ собственных наблюдений и литературных данных о социальных взаимодействиях шимпанзе и других антропоидов привел Дж. Гудолл к заключению, что именно в этой сфере приспособительной деятельности им требуется хорошее понимание причинно-следственных связей, мобилизация всех самых сложных познавательных способностей для достижения успеха и поддержания своего социального положения. Так, при возрастных изменениях иерархического статуса самцов в ряде случаев борьба за доминирование напоминает "состязание характеров, в котором большое значение имеют <...> изобретательность и упорство" (Гудолл, 1992, С. 429). Она приводит многочисленные примеры такого поведения, когда, например, низкоранговая особь может достичь желаемой цели с помощью хитроумных обходных маневров, даже при явном неодобрении "старшего по рангу". Для этого необходимо уметь планировать свои действия, предвидеть реакцию сородичей и манипулировать их поведением, а эти качества как раз и относятся к сфере разумного поведения.

Для обозначения этой стороны социальных взаимодействий в сообществах приматов применяют термин "machiavellian intelligence" (Byrne & Whiten, 1988; Byrne, 1998). Это один из весьма активно изучаемых аспектов высших когнитивных функций животных, анализу которого нужно посвятить отдельный обзор. Кратко упомянем лишь, что имеются многочисленные свидетельства того, что шимпанзе оценивают структуру сообщества отнюдь не только и не столько по результатам агрессивных контактов: по наблюдениям за отношениями сородичей они делают заключение даже о связях 3-й степени и "вычисляют" полную картину отношений и собственное положение в иерархии.

Таким образом, регулярные наблюдения за поведением животных в привычной для них среде обитания привели к представлению о том, что для некоторых животных, в частности для антропоидов, характерно "рассудочное поведение, т.е. умение планировать, предвидеть, выделять промежуточные цели и искать пути их достижения, вычленять существенные моменты данной проблемы" (Mason, 1982; С. 134). Это представление, сформулированное в 80-е годы XX века, получило весомые подтверждения в работах этологов следующих десятилетий. Американский приматолог Р. Бирн (Byrne, 1998), опираясь на многочисленные исследования поведения свободно живущих человекообразных обезьян, также указывает, что их высшие когнитивные функции включают мышление ("thinking"); рассуждение ("reasoning"); планирование ("planning"), а также различные формы соединения отдельных фрагментов знаний для создания программы нового действия ("concatenation").

В совокупности с упомянутыми выше сопоставлениями когнитивных способностей высших и низших обезьян можно считать полностью пересмотренным господствовавшее еще в середине XX века представление о том, что "никаких принципиальных различий в формировании онтогенетического опыта у высших и низших обезьян не существует, и нет никаких оснований усматривать пропасть между низшими и высшими обезьянами, уподоблять поведение высших обезьян человеческому поведению" (Хильченко, 1950, с. 121). Этому высказыванию физиолога павловской школы вторила точка зрения психологов того времени, выраженная К.Э. Фабри (1978; 2003): "Интеллектуальные способности обезьян, включая антропоидов, ограничены тем, что вся их психическая деятельность имеет биологическую обусловленность, поэтому они неспособны к установлению мысленной связи между одними лишь представлениями и их комбинированием в образы".

Обобщая приведенные выше сравнительные данные, можно утверждать, что антропоиды превосходят остальных приматов по следующим признакам:

— целенаправленное применение орудий в соответствии с "мысленным планом" и предвидение результата своих действий, в отличие от случайного манипулирование ими у низших обезьян;

— формирование обобщенного способа действия при систематическом использовании орудий;

— более успешное формирование установки на обучение при серийном обучении;

— более успешное формирование довербальных понятий;

— больший объем оперативной памяти и др. Только антропоиды способны:

— к спонтанному использованию орудий;

— к овладению языками-посредниками (на уровне детей 3 лет);

— к рисованию (на уровне детей 3 лет);

— к самоузнаванию;

— к оценке мысленных процессов и пониманию намерений партнеров (theory of mind);

— к "социальному манипулированию" и "обману".

Можно упомянуть также, что доказательства роли мышления в естественном поведении животных получены не только приматологами. В качестве одного из многих примеров приведем работы Я.К. Бадридзе (2003). Они включают многолетние и разноплановые исследования поведения волка: и разные варианты содержания зверей в неволе, и почти 2-летние наблюдения за стаей диких волков, приученных к присутствию автора, и различные лабораторные тесты, включая разработанные самим автором для определения уровня рассудочной деятельности. Фундаментальные исследования онтогенеза поведения позволили Бадридзе разработать приемы содержания волчат в неволе, которые гарантировали формирование полноценного поведения хищника, обладающего всем набором качеств, необходимых для выживания в природной среде. Подтверждением тому явился успех реинтродукции волков в регион западной Грузии, где ранее этот вид был полностью истреблен.

В заключение нужно еще раз отметить, что для того, чтобы глубоко понять поведение животного, тем более столь сложную его функцию, как зачатки мышления, целесообразно анализировать его как можно в более широком диапазоне ситуаций. Современные представления о высших психических функциях животных основаны на разноплановом комплексе знаний, почерпнутых как из экспериментов ученых разных направлений, так и из наблюдений за поведением в природной среде обитания. Благодаря последним разработаны методики лабораторных экспериментов, которые в той или иной мере воспроизводят ситуации, отмеченные в естественном поведении животных. С помощью указанных методик получена сравнительная характеристика развития элементарного мышления у ряда видов птиц и млекопитающих. Наряду с этим длительные и регулярные наблюдения в природе выявили ряд проявлений мышления животных, ранее не описанных в лабораторных экспериментах. Полученное благодаря таким наблюдениям знание полного репертуара видоспецифического поведения позволяет исключать случаи, которые ранее ошибочно относили к проявлениям мышления. Тенденция будущих исследований элементарного мышления животных состоит во все более тщательном анализе природы предположительно разумных актов.

Рекомендуемая литература

1. Бадридзе Я.К., 2003. Волк. Вопросы онтогенеза поведения, проблемы и метод реинтродукции. М.: Геос. 117 с.

2. Гудолл Дж., 1992. Шимпанзе в природе: поведение. Пер. с англ. М.: Мир. 670 с.

3. Зорина З.А., Полетаева И.И., 2001. Зоопсихология: элементарное мышление животных // М.: Аспект Пресс. 320 с.

4. Келер В., 1930. Исследование интеллекта человекоподобных обезьян // М.: Комакадемия. 215 с.

5. Крушинский Л.В., 1986. Биологические основы рассудочной деятельности // М.: Изд-во МГУ, 270 с.

6. Ладыгина-Коте Н.Н., 1955. Элементарное мышление животных // Вопросы психологии. 1955. № 3. С. 13-24.

7. Резникова Ж.И., 2000. Интеллект и язык: животные и человек в зеркале эксперимента // М.: Наука, 279 с.

8. Фирсов Л.А., 1987. Высшая нервная деятельность человекообразных обезьян и проблема антропогенеза // Руководство по физиологии. Физиология поведения: Нейробиол. Закономерности. Л.: Наука. С. 639-711.

9. Фирсов Л.А., 1993. По следам Маугли // Язык в океане языков. Новосибирск: Сибирский хронограф. С. 44-59.

10. Byrne R.W., 1998. The Thinking Ape. Evolutionary Origins of Intelligence. Oxford: Oxford Univ. Press, 264 p.

11. Povinelli D.J., Cant J.G.H., 1995. Arboreal clambering and the evolution of self-conception // Quart. Rev of Biol. V. 70. № 4. P. 393-421.

12. Savage-Rumbaugh E.S., Murphy J., Sevcik R., et a/., 1993. Language comprehension in ape and child // Monografs of the Soc. for Research in Child Development. Serial № 233. V.58. № 3-4.

13. Tomase/lo M., Call J., 1997. Primate Cognition. Oxford: Oxford Univ. Press. 517 p


Источник: http://www.evolbiol.ru/antropol4.htm
Когнитивные способности врановых птиц

Зорина З.А., Лазарева О.Ф., Мандрико Е.В., Плескачева М.Г., Смирнова А.А., Багоцкая М.С, Раевский В.В.
Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова
Институт НФ и ВНД, Москва

Врановые птицы. Экология, поведение, фольклор. Саранск. 2002 С. 25-40 .


Раскрытие механизмов экологической пластичности поведения врановых требует изучения высшей нервной деятельности во всех ее многообразных аспектах. Напомню, что птицы этого сем. представляют собой одну из вершин эволюционного развития класса птиц. Об этом свидетельствует целый ряд особенностей строения их мозга, который, по мнению Обухова (1999), во многом сопоставим с приматами.
Можно отметить также, что по данным Гаврилова (1992) врановые выделяются среди других воробьиных по уровню базального метаболизма, служащего показателем суточного уровня внешней работы, которую они могут развивать в течение длительного времени.
Общеизвестные данные об экологической пластичности поведения врановых и их исключительной сообразительности в нестандартных ситуациях находят убедительное подтверждение в лабораторных исследованиях. Начиная с 1958 года, лаборатория, основанная Л.В. Крушинским, последовательно накапливает данные о том, что у птиц этого семейства уровень многих форм элементарного мышления достигает весьма высокого уровня (Крушинский, 1986). Об этом свидетельствует тот факт, что по способности к решению ряда элементарных логических задач они превосходят хищных млекопитающих и достигают уровня мартышковых обезьян (Зорина и др., 2000).
Способность врановых к экстренному решению новых для них задач подтверждают опыты Б. Хейнриха (Heinrich, 2000). По его данным содержащиеся в неволе вороны (Corvus corax) успешно доставали приманку, подвешенную к ветке на длинной веревке, подтягивая ее разными способами. Характер их поведения позволил автору заключить, что птицы прогнозируют результат изобретаемых ими двигательных паттернов, прежде чем приводят их в действие. Поэтому Хейнрих относит это поведению к категории "инсайта" и расценивает как еще одно доказательство наличия интеллекта у врановых. Важно отметить, что молодые птицы совершали беспорядочные пробы и ошибки и не достигали результата, тогда как взрослые решали экстренно, при первом же предъявлении. Это также совпадает с нашими данными о том, что способность к решению элементарных логических задач появляется у врановых лишь в возрасте 1 года (Зорина, Крушинский, 1987), по мере завершения процесса миелинизации и появления крупных нейроглиальных комплексов.
Результаты экспериментов А.А. Смирновой свидетельствуют, что вороны располагают также способностью к самой сложной когнитивной функции - элементам символизации. Речь идет о том, что они могут связывать ранее нейтральные для них стимулы (цифры) с множествами разной величины и выполняют с цифрами операцию сложения. Такой уровень когнитивных способностей характерен для высших приматов - шимпанзе (Смирнова и др., 1998; 2002).
Особый интерес представляет сравнение ВНД врановых и других птиц. Сложилось так, что главный объект, доступный для сравнения, это голуби. Это одна из наиболее древних групп птиц. Их мозг мал по относительному весу и весьма примитивно устроен, так что его можно рассматривать как антипод мозга врановых - более молодых и прогрессивно развивавшихся в филогенезе. Врановых отличает наибольшие относительные вес мозга и площадь филогенетически новых структур нео- и гиперстриатума, более совершенная структура нейронов и нейроглиальных комплексов, которые могут включать до 20 элементов, тогда как у голубей лишь до 10 (Воронов, 1999; Обухов, 1996).
Наконец, голуби - практически единственный вид птиц, чью ВНД исследуют на западе чрезвычайно интенсивно и несоизмеримо шире, чем врановых, попугаев и др. виды птиц. Несмотря на приведенные выше данные о примитивности строения мозга голубей, этот вид считают репрезентативным представителем класса, а закономерности, обнаруженные при изучении их условно-рефлекторной деятельности, рассматривают как универсальные, применимые и к другим животным. Между тем, наши и литературные данные, полученные еще к началу 90-х годов, свидетельствуют, что врановые и качественно, и количественно превосходят голубей практически по всем видам ВНД, более сложным, чем условные рефлексы.
Л.В. Крушинский (1986) одним из первых указывал, что для объективной оценки спектра интеллектуальных возможностей вида и уровня эволюционного развития его психики необходимо использовать как можно более широкий комплекс разноплановых задач. Именно в этом направлении мы и продолжаем развивать наши исследования, чтобы проверить и уточнить данные о различиях между группами птиц с разным уровнем развития.
В этой статье мы представляем новые результаты сравнения некоторых когнитивных способностей врановых и голубей. Напомню, что термин "когнитивные" или познавательные процессы применяют для обозначения тех видов поведения, в основе которых лежит не образование условных связей между внешними стимулами и реакциями, а формирование внутренних или мысленных представлений (или знаний, cognition) о пространственных, временных, количественных и др. характеристиках окружающего мира. Л.В. Крушинский называл их "эмпирическими законами". Когнитивные процессы лежат в основе многих видов обучения и многих форм элементарного мышления. Они различаются по уровню доступности разным видам животных - от универсальных для большинства видов (например, способность к пластической комбинации элементов прошлого опыта) до свойственных только наиболее высоко организованным позвоночным (например, способность к символизации).
Особое место среди базовых когнитивных процессов занимают основанные на представлениях о "постоянстве" предметов и их свойств. Наличие этих представлений проявляется у субъекта в следующих способностях:
* отыскивать предмет, на их глазах передвинутый за непрозрачную преграду - закон "неисчезаемости";
* отыскивать предмет, помещенный внутрь объемной фигуры - закон "вмещаемости";
* отыскивать предмет, помещенный в объемную фигуру и перемещающийся вместе с ней - закон "перемещаемости".
Наличие этих представлений необходимо для решения ряда элементарных логических задач, связанных с поиском скрытой приманки (задача на экстраполяцию, на оперирование эмпирической размерностью фигур и др.), Из работ Л.В. Крушинского было известно, что у голубей практически отсутствует представление о неисчезаемости предметов, скрывшихся из поля зрения. В отличие от них вороны оперируют всем комплексом этих законов.
В развитие этих данных О.Ф. Лазарева и А.А. Смирнова изучали проявление этих представлений у ворон в процессе онтогенеза. Кроме того, было подробно сопоставлено поведение воронят, а также взрослых голубей и куриных. На основе разработанной нами методики регистрации поведения птицы в тестах и введения коэффициентов для его количественной оценки в этой работе удалось выявить как качественные, так и количественные отличия в интенсивности и характере активности у птенцов серой вороны и взрослых перепелов, цесарок и голубей.
Опыты подтвердили, что в отличие от врановых, которые обладают всем комплексом представлений о постоянстве свойств предметов, голуби (и куриные) обладают лишь довольно ограниченным представлением о "неисчезаемости" предметов, но у них полностью отсутствует представление о "вмещаемости" и, тем более, о "перемещаемости" предметов, на их глазах скрывшихся из поля зрения. В отличие от них у воронят представления о неисчезаемости и вмещаемости проявляются уже на ранних стадиях постнатального онтогенеза - в первые 1.5-3 месяца. Их развитие проходят те же, что и у человека, приматов, хищных млекопитающих, стадии, которые по срокам совпадают с таковыми у попугаев. Важно отметить, что стратегии отыскания приманки у воронят качественно отличаются от таковых у голубей и куриных. Даже в тех немногочисленных случаях, когда голуби и цесарки находят приманку, скрывшуюся из поля зрения, они делают это в результате весьма интенсивной, но беспорядочной манипуляционно-исследовательской активности. Они натыкаются на приманку почти случайно, после многих разнонаправленных движений, тогда как воронята находят ее за счет целенаправленных действий по преодолению преграды. Таким образом, эта базовая форма когнитивной деятельности у ворон, голубей и куриных характеризуется радикальными количественными и качественными различиями, столь же выраженными, как их способность к решению элементарных логических задач.
Далее мы обратились к сравнительной оценке еще одной из важных когнитивных функций врановых - пространственной памяти и способности к пространственному обучению. Речь способности формировать представления о пространственных характеристиках среды ("когнитивная карта), запоминать их и на этой основе обучаться отысканию корма с использованием пространственных ориентиров.
Обычно пространственную память изучают на грызунах в небольших по размеру радиальных лабиринтах., длина рукавов в которых не превышает 140 см. Такая установка не годится для опытов на более крупных, а также пугливых животных. Определенные сложности возникали и при тестировании птиц в лабораторных лабиринтах. В связи с этим в работе М. Г. Плескачевой был использован автоматизированный "гигантский" 8-рукавный радиальный лабиринт, разработанный проф. H.-P. Lipp et al. (2001). Он назван так благодаря своим весьма значительным размерам (каждый рукав - 650 х 76 х 170 см). Это обеспечивает животным достаточную свободу перемещений и приближает условия задачи к тем, с которыми реально сталкивается животное в процессе ориентации на местности. Кроме того, удлинение маршрута от места старта до кормушки приводит к увеличению "цены" ошибки и способствует снижению числа случайных ошибок. Лабиринт установлен под открытым небом, что позволяет животным использовать разнообразные естественные ориентиры для запоминания структуры лабиринта и расположения корма.
Опыт проводили следующим образом. Птицу сажали в центральную камеру, и она начинала исследовать рукава в поисках пищи. При повторном заходе в один и тот же рукав она уже ничего в нем не находила, и такой выбор классифицировался как ошибочный.
В эксперименте использовали 7 ворон (Corvus cornix L.). Птицы быстро осваивались в лабиринте и уже на 5-й день обучения число повторных заходов в рукава, где приманка ранее была съедена, начинало снижаться. К 10-12-му дню обучения вороны четко запоминали, где они уже находили приманку, и практически переставали повторно заходить в пустые рукава. Успешность их обучения была близка к максимальной. Часть ошибок была связана с пугливостью птиц - некоторые из них боялись заходить в рукава, близкие к укрытию, из которого экспериментатор управлял экспериментом.
Для сравнения мы исследовали также поведение голубей, гусей, кур и цесарок. Оказалось, что гуси и цесарки не способны к этому виду обучения. Они выбирали рукава либо случайно, либо предпочитая повторно заходить в первые 4-5 рукавов, где приманка была уже съедена. В отличие от них, куры и голуби были способны улучшать результаты по мере обучения. После 9 дня эксперимента число повторных заходов в уже опустошенные рукава у них значительно уменьшалось. Однако их показатели были значительно ниже (число правильных решений за первые 8 заходов росло у них медленнее, а число ошибок - повторных заходов в ранее посещенные рукава - снижалось медленнее и в меньшей степени), чем у ворон.
Таким образом, сопоставление поведения ворон, голубей и цесарок в гигантском радиальном лабиринте также выявило определенное превосходство врановых. Однако следует отметить, что эти различия имеют скорее количественный, чем качественный характер и не столь разительны, как отмеченные, например, в тестах на способность к экстраполяции и к обобщению, или в только что упомянутых тестах на "постоянство" предметов и их свойств. По-видимому, способность к запоминанию пространственных ориентиров и формированию адекватных стратегий ориентировки на местности также относится к универсальным когнитивным способностям.
К числу проявлений рассудочной деятельности у животных относят также способность к операциям логического вывода, т.е. к получению новой информации на основе уже имеющейся путем мысленного сопоставления ранее полученных сведений, представляет собой одну из базовых когнитивных функций. Ее изучение необходимо для полной характеристики рассудочной деятельности той или иной таксономической группы. Особенно интересной представляется способность к транзитивному заключению (ТЗ). Определение транзитивного отношения пришло в психологию из формальной и математической логики. Транзитивным называют отношение R, если оно, попарно связывая стимулы b и c, c и d, с необходимостью связывает также стимулы b и d. Cтимулы, связанные такими отношениями образуют транзитивный ряд: bRcRd. Таким образом, если субъект способен из двух предпосылок bRc и cRd сделать вывод, что bRd, то говорят, что он способен к транзитивному заключению. Примерами транзитивных отношений могут служить такие, как "больше, чем" (например если b>c и c>d, то b>d), "дальше, чем", "ярче, чем" и т.д.
Способность к ТЗ, по мнению многих известных приматологов (Altmann, 1962; de Waal, 1977; Kummer, 1982; Premak, 1986 и др.), играет важную роль в организации социального поведения, в частности, в установлении иерархии в сообществах. Например, если обезьяна видит, что субъект B подчиняется субъекту A, а она сама подчиняется субъекту B, то без дополнительного выяснения отношений может заключить, что она подчиняется субъекту A. Способность к решению теста на транзитивное заключение в эксперименте была обнаружена у многих животных, в том числе и у птиц (Зорина и др., 1995; von Ferzen et al., 1991; Siemann et al., 1996; Nakajima, 1998). Тем не менее, механизмы, за счет которых осуществляется решение этого теста, до сих пор неясны. Ряд исследователей считает, что это форма когнитивной деятельности, которая осуществляется за счет мысленного сравнения положения стимулов в транзитивном ряду (Davis, 1992; Boysen et al., 1993; Rapp et al., 1996 и др.). Другие склоняются к тому, что механизм решения имеет ассоциативную природу, и выбор в тесте осуществляется за счет различий в вероятности подкрепления стимулов во время предшествующего обучения (Wynne, 1995; Siemann, Delius, 1998). Целью нашей работы было выяснить, способны ли серые вороны решить тест на ТЗ и, если да, то за счет каких механизмов. Для этого необходимо было разработать такую методику, которая бы отвечала следующим требованиям:
* все стимулы должны обладать общим, непрерывно изменяющимся признаком, с помощью которого они могли быть организованы в транзитивную серию;
* выбор правильного стимула в тесте не может быть объяснен на основе более высокой вероятности его подкрепления в ходе обучения.
Для создания транзитивного ряда мы вырабатывали у четырех ворон систему дифференцировок цветовых стимулов со сменой их сигнального значения: A+B-, B+C-, C+D-, D+E-. При этом, в первой части работы - классическом тесте на транзитивное заключение - стимулы были связаны между собой транзитивным отношением "больше/меньше". Обучение проводили в экспериментальной клетке, в которую вдвигали поднос с прикрепленными к нему кормушками. Кормушки были накрыты крышками разного цвета, причем подкрепление в каждой паре стимулов всегда помещали под крышку одного и того же цвета. Переворачивая крышку, птица видела на обратной ее стороне круг такого же цвета. На обратной стороне второй крышки был круг другого диаметра и цвета. Чтобы исключить возможность влияния на выбор предпочтения того или иного цвета, птиц разбили на две группы: для двух птиц подкрепляемый стимул всегда имел на внутренней стороне круг большего диаметра, а для двух других - меньшего.
Обучение с каждой парой стимулов проводили до достижения критерия - не менее 80% правильных выборов в 32 предъявлениях подряд. Сначала птиц обучали четырем дифференцировкам - А+B-, B+C-, C+D-, D+E-. Перед введением каждой новой пары, проводили серию, в которой чередовали ранее выученные дифференцировки. В тесте чередовали четыре знакомые пары стимулов и одну новую, состоящую из стимулов, которые в ходе обучения вместе никогда не встречались - B и D. В общей сложности эту пару предъявляли 40 раз. Чтобы исключить возможность дополнительного обучения в ходе самого теста, стимулы новой пары либо оба подкреплялись, либо оба не подкреплялись.
Для выяснения вопроса о механизме решения теста на транзитивное заключение, необходимо было отделить возможность выбора на основе ассоциативных механизмов, т.е. сравнения относительной вероятности подкрепления стимулов, от других, когнитивных механизмов. Для этого перед проведением теста производили подсчет числа подкреплений и неподкреплений стимулов В и D на всех стадиях. Если отношение числа подкреплений к числу неподкреплений было больше для стимула В, то для такой птицы составляли специальную стадию "подбора". На этой стадии частота предъявления каждой из пар стимулов была подобрана таким образом, чтобы отношение числа подкреплений к числу неподкреплений для стимула D стало в 1,5-2 раза выше, чем для стимула B. Если же отношение числа подкреплений к числу неподкреплений было меньше для стимула В по сравнению со стимулом D, то после окончания обучения с такими птицами сразу же проводили тест. Таким образом, если бы в незнакомой паре стимулов BD птицы предпочитали выбирать чаще подкрепляемый, то они выбирали бы стимул D. Если же птицы действительно осуществляли транзитивное заключение, то выбирали бы в подавляющем большинстве случаев стимул B.
Все четыре птицы в достоверном большинстве случаев выбирали стимул В, что соответствует предположению об их способности к транзитивному заключению. Следует еще раз подчеркнуть, что в момент выбора, как при обучении, так и в тесте, птицы могли руководствоваться только цветом стимула. Они не имели возможности непосредственно сопоставить диаметры кругов, так как видели их только после осуществления выбора. Таким образом, они могли сделать выбор только на основе хранящейся в памяти информации об упорядоченной последовательности стимулов (Зорина и др., 2000; Lazareva et al., 2001).
Как уже отмечалось, согласно требованиям формальной логики классическое транзитивное заключение осуществляется тогда, когда между стимулами есть отношение типа больше/меньше. Однако известно, что многие животные способны к формированию системы дифференцировок, когда стимулы не имеют никакого общего признака. После формирования такой системы дифференцировок, в тесте, животные также выбирают правильный стимул В в новой паре BD (так называемый, модифицированный тест на транзитивное заключение). Возникает вопрос - насколько наличие транзитивного отношения между стимулами необходимо для решения теста на транзитивное заключение. Чтобы ответить на него, мы провели следующий эксперимент. Методика его проведения в целом совпадала с описанной ранее, однако все диаметры кругов на обратных сторонах карточек были одинаковы, так что транзитивное отношение по признаку больше/меньше отсутствовало. Перед тестом также проводили стадию "подбора", в результате которой отношение числа подкреплений к числу неподкреплений стимула В у всех птиц стало ниже по сравнению со стимулом D.
Оказалось, что три из четырех птиц выбирали оба стимула на случайном уровне. Четвертая предпочитала стимул D, вероятность подкрепления которого была выше. Таким образом, если транзитивное отношение отсутствовало, в тесте птицы выбирали стимулы на случайном уровне или предпочитали стимул с более высоким отношением числа подкреплений к числу неподкреплений. При наличии транзитивного отношения в тесте птицы выбирали "правильный" стимул В, даже если отношение числа подкреплений к числу неподкреплений у него было ниже, чем у стимула В. Следовательно, при решении теста на транзитивное заключение вороны действительно используют информацию об отношении между стимулами в транзитивном ряду (Зорина и др., 2000; Lazareva et al., 2001).
Приведенные данные расширяют и уточняют полученную ранее сравнительную характеристику указанных видов (Крушинский, 1986; Зорина и др., 2000). Они свидетельствуют, что между врановыми и голубями - птицами с принципиально разным уровнем развития мозга - существуют различия не только по уровню рассудочной деятельности, но и по более примитивным когнитивным функциям. Тем не менее, следует подчеркнуть, что в ряде случаев эти различия выражены не столь заметно как по способности к решению элементарных логических задач и к обобщению. Это позволяет выделить некий базовый уровень когнитивных функций, который характерен даже для примитивно организованных видов птиц. По нашим данным к таким базовым когнитивным функциям относится способность к пространственному обучению, к транзитивному заключению, а также ранее описанная способность к комбинации независимо сформированных навыков (Зорина и др., 1991).
Полученные данные позволяют уточнить представление Л.В. Крушинского о наличии градаций в развитии когнитивных способностей в пределах каждого класса позвоночных. Они показывают, что эти градации проявляются не только в развитии наиболее сложных когнитивных функций (рассудочная деятельность), но и по более примитивным когнитивным функциям, причем в последнем случае они могут быть выражены не столь заметно.
В заключение обратимся к новейшим данным об орудийной деятельности врановых. Способность к изготовлению и употреблению орудий рассматривают как одно из проявлений интеллекта животных (способности к "инсайту"), и ее анализ базировался первоначально на лабораторных экспериментах. В 70-е годы у врановых в условиях неволи были описаны случаи применения орудий по типу инсайта (см. Зорина и др., 2000).
В 90-е годы начались исследования орудийной деятельности у новокаледонских врановых Corvus moneduloides,. Представители этого вида-эндемика добывают насекомых с помощью изготавливаемых ими орудий двух типов - "крючки" из прутиков и "штыки" из листьев пандануса (Hunt et al., 1996; 2001). Характерно, что такие орудия не встречаются ни у одного другого вида животных, но сходны с орудиями первобытного человека периода галечной культуры. Важно отметить также, что орудия каждого типа птицы фиксируют в клюве особым, наиболее эффективным образом. Иногда они используют их по 4-5 раз, что редко отмечается даже в орудийных действиях шимпанзе и рассматривается как показатель целенаправленности поведения.
Отличительную особенность орудийных действий у этого вида составляет также то, что "штыки" асимметричны, т. е. обклеваны с разных сторон в разной степени. Характер этой асимметрии при их изготовлении заставляет предположить наличие у птиц своего рода "правоклювости", характерной для человека, а из животных обнаруженной только у шимпанзе (Hunt, Corbalis, Gray, 2002). Поскольку такая асимметрия обнаруживается у врановых из удаленных друг от друга районов Новой Каледонии, ее нельзя отнести за счет локальных культурных традиций, или каких-то экологических факторов. Авторы считают, что этот единственный случай устойчивой моторной асимметрии в манипуляционной активности животных, не относящихся к приматам, может быть отражением устойчивой межполушарной асимметрии.
Этот факт важен еще и потому, что возбудил интерес исследователей к когнитивным способностям врановых. Английская исследовательница Jackie Chapelle из Оксфорда показала, что птицы этого вида могут изготовлять и использовать подходящие орудия и в лабораторных условиях. Двум птицам этого вида показывали стеклянные сосуды с приманкой, которые были закрыты пробками. Вытащить пробку можно было только, если поддеть чем-нибудь торчащую из нее петлю. Птицам предлагали разного рода заготовки (проволоки и палочки) и оказалось, что, по крайней мере, одна из птиц изгибала заготовку в виде крючка, так, чтобы можно было вытащить пробку. В настоящее время в Оксфорде планируются лабораторные исследования специфики когнитивных функций у этого вида, которые позволили бы объяснить столь сложное и уникальное его поведение (Chappell et al., 2002).
В настоящее время получены многочисленные доказательства того, что использование орудий - характерная черта адаптивного поведения многих антропоидов в естественных условиях. В связи с этим появился новый аспект в анализе этой проблемы - какова роль культуры и традиций в распространении орудийных действий у врановых в природе, какова роль социального научения в этом процессе. Такие исследования широко проводятся на антропоидах и особенно важны в связи с проблемой антропогенеза, однако обнаружение и анализ подобных явлений у других позвоночных значительно расширил бы рамки понимания этой проблемы.
В настоящее время в США предпринимается попытка сделать первый шаг в поисках элементов культуры и традиций у Corvus brachyrhynhos - с помощью сайта Crows.net собрать данные о том, могут ли птицы усваивать новую информацию и новые методы поведения путем наблюдения и/или инструкции, а также могут ли они передавать эту информацию другим членам своего вида. В подтверждение таких способностей пока еще существуют лишь разрозненные наблюдения, так что необходим целенаправленный анализ этого вопроса.
В связи с этим одно из перспективных направлений будущих исследований - сбор данных и последующий мониторинг межпопуляционных различий в поведении врановых. Известно, например, что многие врановые прибегают к таким формам протоорудийной деятельности как разбивание раковин о твердый субстрат, или (в южных районах) разбивание орехов. Перспективный объект таких исследований также клептопаразитизм, который входит в кормовое поведение врановых ряда видов.

Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ № 01-04-48290

Список литературы
1. Воронов Л.Н. Особенности морфологического строения конечного мозга серой вороны и сизого голубя в связи с развитием их элементарной рассудочной деятельности // Журн. высш. нерв. деят. 1999. Т. 49. № 4. С. 684-688.
2. Гаврилов В.М. Энергетика врановых: максимальная и минимальная мощность метаболизма, экологические следствия // В сб. "Экологические проблемы врановых птиц" Ставрополь. 1992. С. 11-15.
3. Зорина З. А., Калинина Т. С., Майорова М. Е. и др. Относительные количественные оценки у ворон и голубей при экстренном сопоставлении стимулов, ранее связанных с разными количествами подкрепления // Журн. высш. нерв. деят. 1991. Т. 41. № 2. С. 306-313.
4. Зорина З. А., Калинина Т. С., Маркина Н. В. Транзитивное заключение у птиц: решение теста Гиллана врановыми и голубями // Журн. высш. нерв. деят. 1995. Т. 45. № 4. С. 716-722.
5. Зорина З.А. Рассудочная деятельность животных как биологическая предпосылка мышления человека // Мир психологии. 1999. № 1 (17). С. 186-197.
6. Зорина З.А., Калинина Т.С., Маркина Н.В. Транзитивное заключение у птиц: решение теста Гиллана врановыми и голубями // Журнал высшей нервной деятельности. 1995. Т.45. №4. С.716-722.
7. Зорина З.А., Крушинский Л.В. Возрастные особенности рассудочной деятельности птиц // "Роль сенсорного притока в созревании функций мозга". М.:Наука. 1987. С.194-198.
8. Зорина З.А., Смирнова А.А., Лазарева О.Ф., Раевский В.В. Исследование способности серых ворон к решению теста на транзитивное заключение: предварительные данные // Доклады Академии Наук 2000. Т. 35. № 163-166.
9. Зорина З.А., Смирнова А.А., Плескачева М.Г., Лазарева О.Ф. Элементарное мышление и пластичность поведения врановых // В сб.: Врановые птицы в антропогенном ландшафте. Вып. 4. Липецк: ЛПГУ. 2001. С. 17-31.
10. Крушинский Л. В. Биологические основы рассудочной деятельности // М.: Изд-во МГУ, 1986. 270 с.
11. Лазарева О.Ф., Смирнова А.А., Раевский В.В., Зорина З.А. Исследование способности серых ворон к решению теста на транзитивное заключение: предварительные данные // Доклады РАН. 2000. № 35. С. 163-166.
12. Обухов Д.К. Современные представления о структурно-функциональной организации конечного мозга птиц // Морфогенез и реактивная перестройка нервной системы. Тр. СПб. о-ва естествоиспытателей. Т. 76. Вып. 5. Под ред. Сотникова О.С. СПб.: Изд-во СпбГУ, 1996. С. 113-133.
13. Смирнова А.А., Лазарева О.Ф., Зорина З.А. Исследование способности серых ворон к элементам символизации // Журн. высш. нерв. деят. 2002. Т. 52. № 2. С. 241-254.
14. Смирнова А.А., Лазарева О.Ф., Зорина З.А. Обучение серых ворон (Corvus cornix L.) отвлеченному правилу выбора по соответствию/ несоответствию с образцом // Ж. высш. нерв. деят. 1998. Т.48. № 5. С.855-867.
15. Altmann, S. A. A field study of the sociobiology of rhesus monkeys, Macaca mulatta // Annals of the New York Academy of Sciences. 1962. V. 102. P. 338-435.
16. Boysen, S. T., Berntson, G. G., Shreyer, T. A., and Quigley, K. S. Processing of ordinality and transitivity by chimpanzees (Pan troglodytes) // Journal of Comparative Psychology. 1993. V. 107. № 2. P. 208-215.
17. Chappell J., Kacelnik A. Selection of tool diameter by New Caledonian crows Corvus moneduloides (в печати)
18. Davis, H. Logical transitivity in animals // In: Cognitive aspects of stimulus control / Eds. Honig, W. K. and Fetterman, J. G. Hillsdale, New Jersey: Lawrence Erlbaum, 1992.
19. de Waal, F. B. M. The organisation of agonistic relations within two captive groups of Java-monkeys (Macaca fascicularis) // Zeitschrift fuer Tierpsychologie. 1977. V. 44. № 3. P. 15-282.
20. Delius J.D., Siemann M. Transitive responding in animals and humans: exaptation rather than adaptation? // Behav. Process. 1998. V. 42. P.107-137.
21. Heinrich B. Testing insight in ravens // In: The evolution of cognition. 2000. Eds. C.Heyes, L.Huber. A Bradford Book, The MIT Press. p. 289-307.
22. Hunt G.R. Manufacture and use of hook-tools by New Caledonian crows // Nature. 1996. V.379. 18 jan. P.249-251.
23. Hunt G.R., Corballis M.C., Gray R.D. Animal beh * avior: laterality in tool manufacture by crows // Nature. 2002. Feb. 7. № 415 (6872). P. 602.
24. Kummer, H. Social knowledge in free-ranging primates // In: Animal Mind - Human Mind. Dahlem Conferenzen 1982. / Eds. Griffin, D. R. Berlin, Heidelberg, New York: Springer-Verlag, 1982. P. 113-130.
25. Lazareva О. F., Rayevsky V.V., Zorina Z.А Hooded crows solve a transitive inference problem cognitively // Animal Welfare. 2001. V. 10. P. 219-231.
26. Lipp, H.-P., Pleskacheva, M.G., Gossweiler, H., Ricceri, L., Smirnova, A.A., Garin, N.N., Perepiolkina, O.P., Voronkov, D.N., Kuptsov, P.A., & Dell'Omo, G. A large outdoor radial maze for comparative studies in birds and mammals // Neurosci Biobehav Rev. 2001. V. 25. P. 83-99.
27. M.G.Pleskacheva, G. Dell'Omo, A.A.Smirnova, N.N.Garin, H.P.Lipp Birds in a giant radial maze: spatial learning in crows, guinea fowls and quails // The 1st Join Meeting of european brain and Behaviour society and the European Behavioural Pharmacology Society. Marseille. France, 2001. 8-12 September. P. 79.
28. Nakajima, S. Revaluation of Tanaka and Sato (1981): the first demonstration of transitive inference in the pigeon // Kwansei Gakuin University Humanities Review. 1998. V. 3. P. 83-87.
29. Premack, D. Gavagai! or the future history of the animal language controversy. Cambridge, London: MIT Press, 1986. 165 p.
30. Rapp, P. R., Kansky, M. T., and Eichenbaum, H. Learning and memory for hierarchical relationships in the monkey: effects of aging // Behavioral Neuroscience. 1996. V. 110. № 5. P. 887-897.
31. Siemann, M. and Delius, J. D. Processing of hierarchic stimulus structures has advantages in humans and animals // Biological Cybernetic. 1994. V. 71. P. 531-536.
32. Siemann, M. Transitive Inferenz bei nonverbaler Prasentationsform - ein Uberblick // Zeitschrift fur Tierpsychologie. 1996. V. 204. P. 233-259.
33. von Fersen, L., Wynne, C. D. L., Delius, J. D., and Staddon, J. E. R. Transitive inference formation in pigeons // Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior Processes. 1991. V. 17. № 3. P. 334-341.
34. Wynne, C. D. L. Reinforcement accounts for transitive inference performance // Animal Learning and Behavior. 1995. V. 23. № 2. P. 207-217.
Игры животных

З.А.Зорина
Московский Государственный Университет, Биологический факультет, кафедра ВНД, лаборатория физиологии и генетики поведения

МИР ПСИХОЛОГИИ 1998. № 4. С. 95-117

    Введение
    Игра     составляет    один    из    важных    компонентов
приспособительной деятельности многих видов животных.  Детеныши
млекопитающих   проводят  в  играх  долгие   периоды   времени,
заставляя  предполагать, что игровая активность необходима  для
выживания  вида. Хотя взрослые периодически тоже могут  играть,
но  эта  потребность с возрастом ослабевает. Как и у  человека,
игра включает широкий круг видов деятельности животных, которую
обычно противопоставляют утилитарно-практической деятельности.
    Она возникает в такое время, когда нет необходимости ни  в
каких других формах поведения, существенных для выживания вида,
таких   как  питание  или  спасение  от  хищников,  и,  похоже,
"доставляет  удовольствие" ее участникам. Формы  игры  животных
весьма  разнообразны  ╫ от двигательной активности,  в  которой
смешаны   стереотипы  пищевого,  полового  или  оборонительного
поведения,   до   сложных,   иногда   неповторимых   сценариев,
изобретенных и спланированных применительно к обстоятельствам.
    Характерно,  что  в  перечисленных  ниже  руководствах  по
поведению животных четких определений этого понятия не  дается,
а   ряд   авторов  называет  ее  "одной  из  загадочных  сторон
поведения" (Дьюсбери, 1981).
    По мнению Хайнда (1975) открытие основ игрового поведения,
несомненно, само по себе вознаградит исследователей за  все  их
труды,  не  говоря  уж  о  том, что  прольет  свет  на  природу
регуляции многих других видов деятельности".
    Вопрос   о  том,  какова  природа  игры  животных,   какие
психические процессы лежат в ее основе, насколько и в чем  игры
животных  похожи  на  игры  ребенка, изучают  психологи  разных
направлений    (зоопсихология,    сравнительная    психология).
Классические  описания  игр шимпанзе и  их  сравнение  с  игрой
ребенка  принадлежат  перу  Н.Н.Ладыгиной-Котс  (1926;   1935).
Помимо   психологов   к  исследованию  этой   формы   поведения
неоднократно   обращались  специалисты  в   области   этологии,
сделавшие  акцент на проблеме дифференциации игрового поведения
от других видов, в особенности от исследовательского. Наряду  с
этим   благодаря  их  работам  собран  обширный   материал   по
сравнительной характеристике игры животных в естественной среде
обитания  (Гудолл, 1974; 1992; Лоренц, 1965; Овсянников,  1993;
Фосси,  1990;  Шаллер, 1968; Eibl-Eibesfeldt,  1970;  Kortland,
1962; Leyhausen, 1979; Pellis & Pellis, 1996; 1997).
    Он  расширяет  представления о  роли  игры  в  обеспечении
адаптивности  поведения и позволяет по-новому осмыслить  многие
данные, полученные путем наблюдений в неволе.
    О  роли  игры  в  формировании поведения  ребенка  имеется
огромная  литература. Исследования игры животных  также  весьма
многочисленны и ведутся в разных направлениях. Библиография  по
этой проблеме насчитывает в INTERNET более 12 тысяч названий. В
частности,   чрезвычайно  многочисленны   в   настоящее   время
hqqkednb`mh  социальных  игр  грызунов.  Именно  этих  животных
используют  как  модельный объект для изучения  физиологических
механизмов  некоторых  форм игрового поведения  (см.  например,
Vanderschuren   et   al.,  1997).  Другое  важное   направление
сравнительный анализ различных компонентов игрового поведения у
животных разных видов, как близкородственных, так и относящихся
к  далеким  в  таксономическом отношении группам (см  например,
Pellis  &  Pellis,  1996;  1997).  Особое  внимание  продолжает
привлекать   исследование   игр  человекообразных   обезьян   в
лаборатории  и  в природе (Гудолл, 1992; Шаллер, 1968;  Фирсов,
1977; Фосси, 1990) и их сравнение с игрой ребенка.
    Подробное  изложение  проблемы  игры  животных  с  позиций
отечественной  зоопсихологии и критический анализ  имевшихся  в
тот  период  теорий содержится в "Руководстве по зоопсихологии"
К.Э.Фабри (1976). В нем дан анализ экспериментов и теорий игры,
обобщена литература до середины 70-х годов.
    В отличие от этого в более поздних зарубежных руководствах
по поведению животных (большинство из них переведено на русский
язык)  проблеме игры уделяется непропорционально мало места.  В
одних   (Мак-Фарленд,  1988;  Alcock,  1989)  о  таком  аспекте
поведения  животных вообще не упоминается, в  других  (Меннинг,
1982;  Дьюсбери, 1981; Manning, Dawkins, 1992) сведения слишком
отрывочны. К тому же в них отсутствует главное ╫ попытка  точно
определить этот феномен и его отличия от других форм поведения.
Исключение    составляет   книга   Хайнда   (1975).    В    ней
рассматриваются  признаки,  отличающие  эту  форму   поведения,
обсуждается вопрос о мотивации, лежащей в ее основе, дан  обзор
литературы.  Несмотря на время, прошедшее с  момента  выхода  в
свет  русского  перевода, этот обзор не  устарел  и  продолжает
представлять  интерес.  В  частности,  в  нем  сделана  попытка
разграничить  игру и близкие формы поведения ╫  ориентировочную
реакцию и активное исследование.
    В   настоящей  работе  мы  не  пытались  рассмотреть   все
многообразие   современных   данных   об   игре   животных,   а
ограничились   краткой  историей  изучения  этой   проблемы   и
некоторыми   определениями,  уделив  основное   внимание   игре
человекообразных обезьян, ее сравнению с игрой некоторых других
позвоночных и сопоставлению результатов наблюдений  этологов  в
природе с полученными в лабораторных условиях.


    Формы игрового поведения
    Распространено представление, что игра позволяет детенышам
практиковаться  и совершенствоваться в выполнении  двигательных
актов  и общественных взаимодействиях, которые будут необходимы
им  во  взрослом  состоянии.  Кроме  того,  игра,  по-видимому,
обогащает   животное  информацией  об  окружающей  среде.   Она
представляет собой сложный комплекс разнообразных поведенческих
актов,  которые  в  своей совокупности  и  составляют  основное
содержание поведения молодого животного до наступления  половой
зрелости.  С  помощью игры происходит формирование  практически
всех сфер поведения, как индивидуального, так и социального.
    Многие  формы игры сходны с исследовательским  поведением,
другие  с  социальным,  охотничьим, половым  и  репродуктивным.
Наряду   с   воспроизведением  ритуализованных  и  стереотипных
последовательностей действий, одинаковых у всех особей  данного
вида,  у  многих животных возможны и индивидуальные  пластичные
формы игры.
    При всем многообразии проявлений игры животных большинство
исследователей выделяет следующие ее формы.
    Подвижные игры есть практически у всех видов. Как правило,
они  включают погони, преследование, подкрадывание, бег, прыжки
и все элементы охоты за добычей. Важный компонент подвижных игр
составляют   игровые  схватки,  игра-борьба.  Характерно,   что
зачастую невозможно с уверенностью идентифицировать такую игру,
отличить настоящие стычки от игровых (Manning, Dawkins,  1992).
По-видимому, и сами животные сталкиваются с теми же проблемами,
потому  что игровые схватки могут легко превращаться в реальную
стычку,  если один из партнеров действительно причинил  другому
боль.  Для  предупреждения  о начале игры  животные  используют
специальные сигналы (см. ниже).
    Игры  с предметами (манипуляционные игры) некоторые авторы
считают    наиболее   "чистым"   проявлением   игры    животных
(Buytendijk,  1933).  В  работах К.Э.Фабри  (1976;  1978)  были
проанализированы видовые особенности манипуляционных игр хищных
(лисы, медведи, еноты, кошки) и некоторых других млекопитающих.
В   них  было  продемонстрировано,  как  характер  обращения  с
предметом  меняется  на  разных  стадиях  ювенильного  периода.
Показано, как в ходе игры с предметами формируются, упражняются
и   совершенствуются  существенные  компоненты  манипуляционной
активности   взрослого  животного,  у  которого  она   составит
компонент охотничьего, гнездостроительного, пищевого  и  других
форм поведения.
    Важным    фактором   этого   усовершенствования   является
расширение  сферы  предметов, которыми  манипулирует  животное,
появление  новых  форм обращения с предметом,  в  связи  с  чем
растет его сенсомоторный опыт и устанавливаются все новые связи
с  биологически  значимыми компонентами среды.  При  этом,  как
подчеркивает  автор, игры молодых животных с предметами  ╫  это
особые действия. Они не аналогичны действиям взрослых животных,
а  представляют  стадии их формирования  из  более  примитивных
морфофункциональных элементов.
    М.А.Дерягина    (1980;    1986)   разработала    системный
этологический  подход к сравнительному анализу  манипуляционной
активности животных.
    По  данным  ее  наблюдений в условиях  неволи  в  процессе
онтогенеза  манипуляционные игры приматов усовершенствуются  за
счет    удлинения    последовательностей   (цепей)    действий,
совершаемых  с предметом, а также за счет усложнения  структуры
этих  цепей. Гудолл (1992) показала, что в онтогенезе  свободно
живущих  в  природных  условиях  детенышей  шимпанзе   игры   с
предметами также занимают заметное место.
    Манипуляционные   игры   характерны    не    только    для
млекопитающих, но и для некоторых видов птиц. Показано, что и в
природе (Крушинский, 1986), и в условиях неволи (Зорина и  др.,
1986)  молодые птицы семейства Corvidae активно манипулируют  с
разнообразными   непищевыми  объектами.  Сравнительный   анализ
показал,  что,  несмотря на ограниченные  возможности  передних
конечностей,  видоизмененных в крылья, эти  птицы  совершают  с
предметами    длительные,   разнообразные   манипуляции.    Они
объединяются  в  цепи  сложной  структуры,  которые  напоминают
характерные для высших млекопитающих (Дерягина и др., 1988).
    Особый  вариант  игр  ╫  манипуляции  с  добычей,  которые
составляют    важнейший   компонент   становления   охотничьего
поведения  молодых  хищных млекопитающих. Показано  (Копалиани,
Бадридзе,  1997;  Лоренц, 1992; Leyhausen,  1979),  что  именно
ak`cnd`p игре молодые хищные осваивают обращение с добычей.
    Роль    игры    в   формировании   охотничьего   поведения
представителей    семейства   кошачьих   подробно    исследовал
П.Лейхаузен (1979). Он показал, что котята играют и с живой,  и
с мертвой, и с искусственной жертвой.
    Эти   игры  отличаются  от  истинных  охотничьих   приемов
произвольной   последовательностью  элементов,  которые   могут
существенно   отличаться  от  соответствующих  форм   взрослого
поведения.    Отдельные    из   них    отличаются    повышенной
интенсивностью.  Кроме  того,  "смертельный  укус"  никогда  не
наносится  при  игре  с настоящей жертвой,  как  живой,  так  и
мертвой,   но   вполне  возможен  при  использовании   игрушек.
Соотношение  этих  особенностей при  игре  с  живой  и  мертвой
добычей  существенно  разнится у  представителей  разных  видов
(дикие  и  домашние кошки, львы). В отличие  от  многих  других
животных кошачьи продолжают играть, и став взрослыми.
    О  роли  игры в формировании охотничьего поведения  псовых
писали   многие   авторы.   Укажем  на  новейшие   исследования
Я.К.Бадридзе,  который  в  процессе наблюдений  за  волками  (и
некоторыми  другими псовыми) в неволе и в природе показал,  что
игра  формирует и совершенствует процессы нападения  и  наличие
опыта  игры  несравненно  увеличивает вероятность  безопасности
хищника  при первой охоте на крупную дичь (Копалиани, Бадридзе,
1997). Игровое поведение детенышей !!! бурового медведя описано
В.С.Пажетновым  (1990)  на  основе многолетних  исследований  в
природных условиях.
    Животные  могут  играть  в одиночку,  но,  пожалуй,  более
распространены  коллективные (или  социальные)  игры  с  разным
составом  участников (сверстники, родители). В  процессе  таких
игр  отрабатываются  будущие  социальные  взаимодействия.  Так,
совместные   игры,   которые  требуют  согласованных   действий
партнеров,   встречаются   у   животных,   которые   живут    в
сложноорганизованных сообществах.
    В    ходе    социальных    игр    используются    элементы
агонистического поведения и закладываются основы  иерархических
отношений между их участниками. По мере взросления игры  многих
животных,  в  частности шимпанзе, приобретают все более  грубый
характер   и   нередко  заканчиваются  агрессивными  эпизодами.
Благодаря этому животное не только получает сведения о  сильных
и  слабых  сторонах своих партнеров по игре и об  относительном
иерархическом  положении своей матери и  матерей  товарищей  по
играм,   но   и   учится   драться,   угрожать,   устанавливать
союзнические отношения. Это позволяет ему впоследствии  успешно
конкурировать   с   другими  членами  сообщества,   в   котором
способность  отстоять свои права и повысить ранг часто  зависит
от умения драться.
    Социальные игры очень характерны для хищных млекопитающих.
В  качестве  примера  современных  исследований  этого  аспекта
проблемы   можно   привести   данные   многолетних   наблюдений
Н.Г.Овсянникова (1993) за поведением и социальной  организацией
песцов  (Alopex  galopus, L). Его данные  свидетельствуют,  что
взаимодействия  молодых  песцов в процессе  игры  действительно
обеспечивают механизмы социальной интеграции, которые действуют
в выводках этих животных. Показано, что у песцов игровая борьба
феноменологически не имеет ничего общего с настоящей агрессией,
хотя  отдельные движения могут быть похожими. В  целом  схватки
зверьков   в   процессе  игры  производят   впечатление   более
стереотипных, монотонных действий, чем при настоящих  схватках.
@brnp  приводит  ряд  доказательств того,  что  игровая  борьба
эмоционально  положительна и оказывает на выводки интегрирующее
влияние.  По свидетельству Овсянникова во время игры  стираются
различия  социального  положения и роли в сообществе,  временно
ослабевает  психо-социальный  стресс,  который  неизбежен   при
взаимодействиях  по необходимости ╫ для выращивания  потомства,
добывания пищи и т.п.
    Соотношение игровой борьбы, подвижных и охотничьих  игр  у
разных видов также различно.
    При этом, как отмечает Фабри, нужно учитывать, что сами по
себе  эти  элементы  представляют собой  ритуализованные  формы
инстинктивного поведения, которые проявляются в "готовом" виде.
Специфика   социальной  игры  как  развивающейся   деятельности
(Фабри, 1976; Эльконин, 1978; 1997) выражается в том, что  если
на  ранних этапах она состоит из отдельных компонентов,  то  по
мере  взросления эти компоненты становятся все  более  и  более
интегрированными в единое целое.
    Один   из  вариантов  социальных  игр  ╫  игры  матери   с
детенышем. Они характерны для хищных млекопитающих, но особенно
развиты  и выражены у человекообразных обезьян, у которых  мать
играет  с  детенышем с первых же месяцев жизни и  до  окончания
подросткового периода.
    Часто разные формы игры перекрываются. Игры сверстников  с
предметами  могут быть индивидуальными, но могут совершаться  и
несколькими  особями одновременно. Подвижные  игры  сверстников
включают как погони и преследования с элементами борьбы, так  и
совершенно мирные "салки" у обезьян.
    У   некоторых  видов  известны  игры  взрослых  особей.  У
шимпанзе  в них могут участвовать, например, два высокоранговых
самца,  или  самец  и самка. В этом случае игру,  как  правило,
инициирует  самец  с  помощью особых  приемов  (так  называемая
"борьба пальцев" или щекотания под подбородком). Взрослые самки
редко  играют  друг  с другом, а некоторые  вообще  не  играют.
Наличие игр у взрослых животных по мнению Фабри не противоречит
гипотезе  о  природе  игры как развивающейся  деятельности  (см
ниже),  т.к.  это не единственный случай сохранения  ювенильных
форм поведения во взрослом возрасте.
    Наряду   с   функцией   становления  и   совершенствования
поведения (в какой бы форме и степени оно не происходило)  игра
выполняет  познавательные функции. Помимо очевидной  физической
тренировки  она, по-видимому, способствует исследованию  среды,
приобретению  знаний  об  "элементарных  законах,   связывающих
предметы  и явления внешнего мира" (Крушинский, 1986), созданию
"познавательных карт" (Толмен, 1997) или "образа мира", а также
освоению   социальной  структуры  сообществ.  Она  приводит   к
накоплению  обширного  индивидуального  опыта,  который   позже
найдет применение в разнообразных жизненных ситуациях.
    Познавательные  функции игры роднят ее  с  ориентировочно-
исследовательской   активностью.   Действительно,    обе    они
встречаются преимущественно у молодых животных, и в  том,  и  в
другом  случае  животное не получает видимого  подкрепления.  В
обоих   случаях  активность  животного  провоцируется  новизной
предмета  и угасает по мере ознакомления с ним. Тем  не  менее,
говоря  об ориентировочно-исследовательском поведении детеныша,
следует помнить, что это развивающаяся деятельность и ее нельзя
отождествлять   с   аналогичной  формой   поведения   взрослого
животного,  несмотря  на  наличие определенного  сходства.  Как
подчеркивает,  например,  Крымов (1982),  необходимо  различать
nphemrhpnbnwmn-исследовательское поведение молодых  животных  и
те  сложные познавательные процессы, которые сопровождают  игру
животных.  Эти формы поведения не всегда четко разграничиваются
из-за отсутствия точного определения понятия игры. К тому же не
все формы игры равнозначны.
    Высшая  форма  игры  ╫  длительные манипуляции  обезьян  с
биологически нейтральными объектами. Познавательная  функция  в
таких  играх приобретает ведущую роль, благодаря чему эти  игры
приобретают  особое значение. По мнению К.Э.Фабри, такого  рода
игры    присущи   только   приматам,   однако    наши    данные
свидетельствуют, что, например, врановые птицы в первые  месяцы
жизни  чрезвычайно активно и подолгу манипулируют  биологически
нейтральными    объектами   (Зорина,   1993).   Структура    их
манипуляционной   активности  в  этот  период   уже   полностью
сформирована и, несмотря на анатомические особенности  строения
передних   конечностей  (крыльев),  сопоставима   по   основным
показателям с таковой узконосых обезьян (Дерягина и др., 1988).
    Еще   один,   наиболее  сложный  вид   игр   ╫   "образное
фантазирование".
    По    представлениям    Бейтендийка    у    животных     с
высокоорганизованной психикой многие игры с предметами содержат
"сочетание частично незнакомого и жизненной фантазии". Эльконин
(1978), полемизируя с Бейтендийком, указывал, что представление
о  том,  что у животных есть "образное фантазирование" является
данью  антропоморфизму. Однако, как будет показано ниже,  более
поздние   наблюдения   за  играми  шимпанзе   в   сочетании   с
современными представлениями о когнитивной деятельности  высших
позвоночных позволяют утверждать, что такие элементы в их  игре
действительно присутствуют.

    Коммуникативные сигналы, связанные с игрой.
    Важную   часть  игрового  поведения  животных   составляет
специальная  сигнализация.  У  животных  с  наиболее   развитым
игровым поведением существуют особые, обеспечивающие его  формы
коммуникации (так называемая метакоммуникация, Дьюсбери, 1981).
Такие  сигналы  "пеpеключатели" предназначены для  того,  чтобы
подготовить  животное  к  действию  последующих  стимулов.  Они
извещают  партнера о том, что животное намерено играть,  и  все
действия, которые за этим последуют игра.
    У  ряда  групп  позвоночных эти сигналы четко  выражены  и
хорошо  известны. Например, поза с прижатыми к земле  передними
лапами и виляющим хвостом предшествует игровой борьбе у львов и
у псовых. Такая поза не наблюдается ни в каких других ситуациях
и  говорит о том, что все агрессивные действия, которые за  ней
последуют, ╫ это игра.
    У  обезьян  в  таких случаях появляется  особая  "игpовая"
мимика.  Самая  распространенная ее  форма,  имеющаяся  у  всех
приматов,  это  так  называемое  "игровое  лицо"  или  "улыбка"
(Yerkes  & Yerkes, 1929), когда животное широко открывает  рот,
не оскаливая при этом зубов.
    Сравнительные исследования этой мимической реакции (Pellis
&  Pellis,  1997)  у паукообразных обезьян (Ateles  goeffroyi),
лемуров  катта  (Lemur catta) и мартышек-гусаров  (Erythrocebus
patas)  показывают, что частота ее применения  у  разных  видов
существенно варьирует. Наряду с "игровым лицом" у паукообразных
обезьян  в 20% случаев применяется другой способ приглашения  к
игре ╫ наклон головы. В целом, лишь в 25% случаев обезьяны этих
видов   извещают   о   желании  играть  с   помощью   сигналов-
oepejk~w`rekei,   позволяющих  отличить   игровую   борьбу   от
настоящей  агрессивной  схватки.  По  мнению  ряда  авторов   в
большинстве случаев игры животные не нуждаются в преднамеренной
сигнализации  о  намерениях партнера ╫  о  ней  свидетельствует
контекст  или  общий стиль поведения (Hayaki,  1985;  Pellis  &
Pellis, 1997).
    У  ряда  видов  млекопитающих игру молодых часто  начинает
взрослое  животное.  Так, львица, помахивая хвостом,  побуждает
львят  начать  играть с ней, самки шимпанзе щекочут  детенышей,
переворачивают их, кусают "понарошку".
    У  некоторых видов обезьян сигналы-переключатели не только
извещают  о намерении играть, но имеют и более широкое значение
как  сигналы  дружелюбных намерений. Примером такого  жеста,  и
приглашающего  к  игре,  и  просто оповещающего  о  дружелюбии,
является наклон головы (Oppenheimer, 1977).
    Наиболее  богата  игровая сигнализация у шимпанзе.  Помимо
"игрового лица" или "улыбки" (этот сигнал впервые бы  описан  в
работе Yerkes & Yerkes, 1929) Гудолл (1992) описывает несколько
жестов,  которые  также служат оповещением о  предстоящей  игре
("игровая походка", почесывание плечей, "переплетение пальцев".
Последнее  характерно для взрослых особей). Обезьяны, обученные
языкам-посредникам,  для приглашения к игре  широко  используют
специальные знаки (см., например, Линден, 1981).

    Структура игровой деятельности животных
    Характерной  чертой игрового поведения  животных  является
тот   факт,   что  в  большинстве  случаев  оно   сопряжено   с
перестройкой  и  сменой функций тех стереотипных  фиксированных
комплексов  действий,  которые составляют  поведение  взрослого
животного.  Зачастую  они  относятся к  разным  его  категориям
(половое, охотничье и т.п.) и могут быть переплетены  в  единый
клубок.
    В  качестве  примера  одной из попыток  анализа  структуры
игрового    поведения    животных   в   рамках    этологических
представлений об организации поведенческих актов можно привести
работу,   которую  предприняла  Луазос  (Loizos,   1966).   Она
отметила,   что   игра  в  большинстве  случаев   сопряжена   с
перестройкой   фиксированных   комплексов   действий,   которые
составляют  поведение  взрослого животного,  и  выделила  шесть
типов таких перестроек:
    1) может быть изменена последовательность движений;
    2)    отдельные    двигательные    акты,    входящие     в
последовательность, могут быть более интенсивными;
    3)  некоторые  движения,  входящие  в  последовательность,
могут многократно повторяться;
    4)  нормальная последовательность действий может  остаться
незавершенной,   т.е.  закончиться  раньше,   чем   обычно,   в
результате перехода к посторонним действиям;
    5)  некоторые  движения могут быть и более  интенсивны,  и
многократно повторены;
    6)  отдельные  движения,  входящие  в  последовательность,
могут остаться незавершенными;
    7)  в  игре могут перемешиваться акты, обычно связанные  с
совершенно разной мотивацией.
    Некоторые   особенности  структуры  игровой   деятельности
систематизированы также в книге Хайнда (1975).
    Как   отмечает  Р.Хайнд,  движения,  входящие  в   игровое
поведение,  обычно не отличаются от тех, которые встречаются  у
bgpnqk{u    особей    данного   вида    при    сходных    видах
приспособительной деятельности ╫ при охоте, драках,  половой  и
манипуляторной  активности и т.д. Однако  в  игровых  ситуациях
последовательности  движений  часто  бывают  незавершенными   ╫
короткий  галоп,  остановка  и  возвращение  галопом  назад   у
жеребят;  садки  без интромиссий у детенышей  макак-резусов.  У
черного хоря (Mustela putorius) в агрессивных играх отсутствуют
четыре  агонистические  реакции: две  крайние  формы  нападения
("умерщвление укусом в затылок" и "атака из боковой стойки")  и
два  крайних  вида  реакции страха ("угроза  из  оборонительной
стойки" и "визг").
    Наряду  с  этим  у  животного могут случайно  выработаться
новые  движения,  специфичные  для  игровой  ситуации  и,   по-
видимому,  не  имеющие  функционального  значения  помимо  нее.
Например,  очень  активно и охотно изобретают совершенно  новые
действия дельфины (Прайер, 1981).
    Поскольку  игровое поведение часто состоит  из  комплексов
движений,  относящихся к разным типам поведения, и связанных  с
совершенно   разными   типами  мотивации,   эти   различные   в
функциональном     отношении    движения    могут     оказаться
перетасованными.  Так,  в  игровом поведении  мангуста  смешаны
элементы охотничьего и полового поведения, а в групповых  играх
макак-резусов ╫ элементы агрессивного и полового поведения.
    Как   уже  упоминалось,  последовательности  движений  при
игровом  поведении часто остаются незавершенными.  Например,  у
макак-резусов агрессивные наскоки часто не доводятся до  конца,
челюсти  при укусах не сжимаются. Напротив, некоторые  движения
могут    быть    преувеличены   по   сравнению   с   нормальной
функциональной ситуацией; это особенно относится  к  прыжкам  и
скачкам,   часто   наблюдаемым  в  подвижных   играх,   которые
характерны для молодых животных практически любых видов.  Часто
отдельные   движения  повторяются  много  раз,  не  приводя   к
следующему элементу последовательности, как это должно было  бы
происходить в других ситуациях. Кроме того, может быть  изменен
порядок  появления элементов: те действия, которые в нормальной
последовательности появляются позже, при игре возникают раньше,
и наоборот.
    Игровое   поведение   вызывается   самыми   разнообразными
раздражителями.  Во  время  игры  животные  часто  манипулируют
предметами,  которые  при других формах поведения  не  вызывают
таких  игровых  движений. Так, котята играют с  клубком  ниток,
молодые птицы подхватывают на лету прутики и другие предметы.
    Как  указывает  Хайнд,  ни одна из  этих  особенностей  не
является  общей для всех разновидностей поведения, объединенных
под общим термином "игра", а некоторые из них встречаются и  не
в  игровых  ситуациях.  Так,  незавершенные  последовательности
часто  встречаются при охотничьем поведении  у  сытых  взрослых
животных  ╫  хищных  млекопитающих и птиц. Как  отмечает  Хайнд
(1975),  называть  это  игрой или  нет,  зависит  от  принятого
определения. Смешение же функционально различных форм поведения
отмечается  в реакциях молодых половозрелых самок макак-резусов
на  чужих  детенышей  ╫  с  материнского  поведения  они  скоро
переключаются  на  чистку  шерсти,  агрессивное   или   половое
поведение.


    Теории игры
    Кратко  рассмотрим основные представления об игре животных
b      современной     отечественной     психологической      и
зоопсихологической литературе.
    Наиболее  фундаментальный  теоретический  анализ  проблемы
игры   животных   в  отечественной  психологии   был   проделан
Д.Б.Элькониным (1978;
    1997).  Он  подробно  и  конструктивно  рассмотрел  ранние
теории  игры  (Гроос, 1916; Спенсер, 1987;  Buytendijk,  1933),
существовавшие  к середине XX века, показал их  убедительные  и
неподтвержденные  стороны,  а также  сформулировал  собственные
представления, которые, по его мнению, могли стать основой  для
будущей теории игры.
    Д.Б.Эльконин определяет игру как "особую форму  поведения,
характерную  для  периода детства", в которой  "складывается  и
совершенствуется     управление    поведением     на     основе
ориентировочной  деятельности".  Именно  игнорирование  природы
игры  как  развивающейся деятельности,  составляло,  по  мнению
Эльконина, основной недостаток ранее существовавших теорий.  Он
полагал,  что общая теория игры для детей и животных вообще  не
может  быть создана, т.к. нельзя отождествлять ход психического
развития ребенка и его игры с развитием детенышей животных и их
играми.   Одна   из  причин  ограниченности  указанных   теорий
состояла, по мнению Эльконина, в том, что подход их авторов был
феноменологическим. Эльконин подчеркивает тот  факт,  что  игра
как  особая форма поведения связана с возникновением в эволюции
периода  детства  как особого периода индивидуального  развития
особи. Включение детства как особого периода жизни в общую цепь
эволюционного процесса является важным шагом на пути  понимания
его природы вообще и сущности игры в частности.
    Одно из наиболее распространенных ранее и бытующих до  сих
пор  представлений состояло в том, что игра молодых животных  ╫
это  упражнение,  необходимое для формирования  соответствующих
форм  поведения взрослых животных (Спенсер, 1897; Гроос, 1916).
Эту  точку  зрения  опровергал ряд авторов, например,  Клапаред
(Clapared,  1932), но Эльконин сделал это наиболее  весомо.  По
его  мнению,  игра  действительно является упражнением,  но  не
конкретной двигательной системы или отдельного инстинкта и вида
поведения,  которые  по  самой своей  природе  не  нуждаются  в
упражнении  для  своего созревания, т.к.  проявляются  сразу  в
"готовом  виде".  Он рассматривал игру как ту  деятельность,  в
которой  складывается и совершенствуется управление  поведением
на основе ориентировочной деятельности.
    По  его  мнению, в процессе игры осуществляется упражнение
не  отдельных  форм  деятельности, а упражнение  способности  к
быстрому   и   точному  психическому  управлению   двигательным
поведением   в   любых  его  формах  (пищевое,  оборонительное,
сексуальное). Это управление осуществляется "на основе  образов
индивидуальных  условий,  в  которых  находится  предмет,  т.е.
упражнение в ориентировочной деятельности".
    Именно  поэтому, по представлениям Эльконина, "в игре  как
бы  смешаны  все  возможные формы поведения в единый  клубок  и
игровые действия носят незавершенный характер". Такая трактовка
феномена игры животных снимала многие трудности и противоречия,
тем  не  менее, автор подчеркивал необходимость проверки  своей
гипотезы в сравнительно-психологических исследованиях.
    В  упомянутых  выше работах К.Э.Фабри (1973;  1976;  1978)
содержится  подробный  анализ не только психологических  теорий
игры животных, но также и представлений, развиваемых этологами.
    Фабри  предложил  также  собственную  концепцию,  согласно
jnrnpni    "игра    является    развивающейся    деятельностью,
охватывающей  большинство функциональных сфер.  Она  составляет
основное  содержание процесса развития поведения  в  ювенильном
периоде.  Игра  представляется не  какой-то  особой  категорией
поведения,  а совокупностью специфически ювенильных  проявлений
"обычных"  форм поведения. Иными словами "игра это не "образец"
взрослого  поведения;  а  само  поведение  в  процессе   своего
становления".  Особое внимание в работах Фабри  уделено  играм,
включающим манипуляции с предметами (см выше).
    Систематизации   представлений   об   игре   как    особом
психическом феномене способствовали и работы А.А.Крымова (1981;
1982).  Как  и выше процитированные авторы (Фабри, 1976;  1978;
Эльконин,   1978),   он   также   отмечает,   что   большинство
существующих  трудностей  в понимании  феномена  игры  животных
вытекает    из   традиционного   для   западных   сравнительно-
психологических исследований подхода к игре как отдельной форме
поведения,  одной  из многих. По его мнению, недостаток  такого
подхода состоит прежде всего в том, что при этом выделяют  лишь
один  из  аспектов явления ╫ чисто поведенческий,  оставляя  за
рамками  анализа важнейшую психологическую часть феномена.  Еще
более  существенным  недостатком этого подхода  он  считал  тот
факт,  что игра, как своеобразное проявление процесса развития,
качественно  приравнивается  к уже  развившимся  формам,  а  ее
специфика   как  развивающейся  деятельности  во  внимание   не
принимается.  Сформированный  в  трудах  отечественных   ученых
(Эльконин,  1978;  Фабри, 1976; 1978) подход,  по  его  мнению,
лишен  этих  недостатков, так как базируется на понимании  игры
как  особой  стадии развития поведения. Поэтому вместо  попыток
сравнить игру с теми или иными проявлениями поведения взрослого
животного эту качественно специфичную стадию нужно сравнивать с
другими  стадиями развития активности ╫ ранним постнатальным  и
адультным периодом.
    На  основе критического анализа литературы Крымов выделяет
9  основных независимых характеристик игрового поведения. Они в
основном  совпадают  с  приведенными выше  признаками  игры  по
Хайнду   (1975),  но  акцентируют  внимание  и   на   некоторых
дополнительных.  Так, он отмечает, что игра  животных  ╫  "дело
добровольное",   животное   нельзя   заставить   играть   путем
положительного   или   отрицательного  подкрепления.   Условием
возникновения  игры  служит  комфортное  состояние   организма;
отсутствие  голода,  жажды или неблагоприятных  условий  среды.
Игровому  поведению  присущ  высокий положительно-эмоциональный
компонент: животным явно нравится играть. Как отмечает  Крымов,
хотя  это  положение  и  носит отпечаток  антропоморфизма,  его
признают многие исследователи.
Мотивационная природа игры
    Факторы, контролирующие игровое поведение, далеко не  ясны
и,   несомненно,  весьма  сложны.  Авторы  ранних  теорий  игры
животных высказали ряд гипотез о лежащей в ее основе мотивации.
Одна   из   наиболее  известных,  как  уже  упоминалось   выше,
принадлежит   Спенсеру,   который   видел   в   игре   средство
высвобождения  излишков  накапливаемой  в  организме   энергии.
Противники  этой  теории  указывали,  что  непонятно,  о  какой
энергии  в  данном  случае идет речь  k  о  физической  энергии
организма   или   о   гипотетической   "психической"   энергии,
существование которой вообще сомнительно.
    Вторая  распространенная гипотеза  касается  существования
qoevhthweqjncn   "игрового   побуждения",   наличие    которого
допускал, в частности, К.Лоренц (Lorenz, 1965). Анализируя этот
вопрос, он показал наличие существенных различий между игрой  и
так  называемой  "активностью в пустоте", т.е.  теми  случаями,
когда  те  или  иные  видоспецифические реакции  проявляются  в
отсутствие  специфических  раздражителей,  которые  их   обычно
вызывают.   Как   подчеркивает  Лоренц  (1992),   такие   факты
обусловлены  усилением  специфического  побуждения   (например,
голода)  и отсутствием условий, в которых это побуждение  могло
бы  быть  удовлетворено, поэтому, например,  голодная  птица  и
начинает ловить отсутствующих насекомых, совершая свои действия
"вхолостую" или "в пустоте". Главное же отличие игры по Лоренцу
состоит   как  раз  в  том,  что  совершаемые  во   время   нее
специфические    действия   совершенно    не    опираются    на
соответствующее специфическое побуждение, а как только  таковое
(например,  агрессия) начинает проявляться, игра  прекращается,
уступая место другим формам поведения.
    Вопрос  о  мотивации,  лежащей  в  основе  игры,  остается
дискуссионным, тем не менее в целом можно утверждать следующее:
хотя   движения,  характерные  для  игрового  поведения,  могут
напоминать движения при других видах активности, оно не связано
с   действием  устойчивых  мотивационных  факторов,   как   это
наблюдается  в  других ситуациях; Так, элементы агрессивного  и
полового  поведения  могут  появляться,  когда  животное,   по-
видимому,   не   испытывает   ни  агрессивного,   ни   полового
возбуждения. Игровое поведение может прекратиться, не достигнув
"завершающей"  ситуации.  Например,  попытки  садок  у  молодых
обезьян  могут не приводить ни к интромиссиям, ни к эйякуляции;
вероятно,   они  ослабевают  в  результате  выполнения   других
элементов  акта спаривания. С другой стороны, игровое поведение
может  повторяться много раз подряд, несмотря на то, что каждый
раз оно приводит к "завершающей" ситуации.
    Доказательством     существования     (или     отсутствия)
специфического игрового побуждения могли бы служить  результаты
экспериментов, в которых животные подвергались бы депривации  k
временному   лишению  возможности  играть.  По   представлениям
этологов   такая  депривация  должна  приводить  к  "накоплению
специфической энергии действия", т.е.
    соответствующего побуждения и, следовательно, к усиленному
проявлению  активности  после прекращения  депривации.  Работы,
процитированные   в  этой  связи  Крымовым  (1982),   не   дали
однозначного ответа на этот вопрос k в разных опытах на  разных
животных  результатом депривации (кратковременная  изоляция  от
игровых партнеров) было как усиление игры, так и сохранение  ее
прежнего уровня.
    Трудность выяснения этого вопроса состоит, в частности,  в
несовершенстве  методов  избирательного устранения  возможности
играть  (кратковременная изоляция от партнеров), которые обычно
затрагивают и какие-то другие стороны поведения. Особый интерес
представляет   в   этом  плане  поставленный   самой   природой
эксперимент,  который  обнаружила и  описала  Ли  (Lee,  1983),
наблюдавшая в течение ряда лет за популяцией живущих на свободе
обезьян   верветок  (Cercopithecus  pygerythrus)  в   Восточной
Африке.
    Как известно, все формы игрового поведения возникают в  те
периоды, когда у животного нет необходимости ни в каких  других
видах  деятельности,  необходимых  для  выживания,  таких   как
питание  или спасение от хищников. Оказалось, что игра, которая
qnqr`bker   столь   заметную  черту   поведения   детенышей   и
подростков верветок в нормальные сезоны и занимает значительную
часть  периодов  бодрствования, практически исчезает  во  время
засухи.  В  этот  период все животные, включая  молодых,  могут
выжить,  только если они постоянно заняты поисками пищи.  Когда
Ли  сравнила  животных,  выросших  в  период  засухи  и  потому
лишенных  возможности  играть, а также  выросших  в  нормальных
условиях,  она не смогла обнаружить различий в их поведении.  В
данном  случае, депривация игры не привела к ее усилению  после
восстановления  нормальных условий,  как  это  должно  было  бы
произойти  в  соответствии с гипотезой о  существовании  особой
игровой мотивации.
    Эксперименты такого рода представляют интерес и в связи  с
другим  аспектом теорий игры Спенсера (1897),  а  также  Грооса
(1916),   которые  рассматривали  ее  как  упражнение   функций
взрослого  организма.  В  опытах  Ли  детеныши  не  только   не
усиливали  игровую  активность после восстановления  нормальных
условий,  но и не страдали какими бы-то ни было отклонениями  в
поведении,  став взрослыми. К такому же выводу  пришли  авторы,
наблюдавшие  очень сходный "природный эксперимент" с  беличьими
саймири (Saimiri sciureus). В разных стаях этих обезьян имелись
большие естественные вариации по степени игровой активности,  в
некоторых   k   детеныши  почти  не  играли  в  силу   каких-то
неочевидных   причин.  Тем  не  менее,  когда   они   сделались
взрослыми,  авторам  не  удалось идентифицировать  какие-нибудь
отличия  в  их социальном поведении (Baldwin & Baldwin,  1973).
Обобщая  эксперименты такого рода, Меннинг и Докинс (Manning  &
Dawkins,  1992)  отмечают,  что  потребуется  еще  много  таких
наблюдений,  чтобы  получить убедительную оценку  мотивационной
основы игры и ее роли для поведения взрослого животного.
    Крымов  (1982)  отмечает,  что одна  из  важнейших  сторон
развития  психической деятельности животных в  игровом  периоде
онтогенеза   формирование   мотивационно-потребностной   сферы.
Игровой  период  является  переходным от  ранней  постнатальной
активности,   которая   основана   на   простых   биологических
потребностях,   удовлетворяемых  в   основном   родителями,   к
психической  деятельности взрослых животных,  которая  включает
сложную,  предметно  организованную  мотивационно-потребностную
сферу.  Поэтому,  чтобы  решить вопрос о  существовании  особой
"игровой   мотивации",  необходимо  исследование   особенностей
процессов  мотивации  на  разных  стадиях  развития  организма.
Следует  отметить, что в понимании этого аспекта проблемы  игры
существенного прогресса и до настоящего времени не достигнуто.


    Игра человекообразных обезьян.
    Сравнение наблюдений в неволе и в естественной среде
обитания.
    Игра   k   характернейший  компонент  поведения  детенышей
обезьян.   Она  неизбежно  предполагает  дружеские   физические
контакты  между  особями  и  с ее помощью  могут  формироваться
связи, сохраняющие свое значение на протяжении всей их жизни.
    Наиболее  сложные формы игры обнаружены у человекообразных
обезьян, причем особенно подробно эта форма поведения изучена у
шимпанзе.  Первоначально  это  были  наблюдения  за  поведением
отдельных  особей,  содержавшихся  поодиночке  в  клетках,   по
несколько в вольерах или воспитанных в "развивающей среде" k  в
семье  человека.  Первой фундаментальной работой  такого  плана
a{kn   сравнительное  описание  поведения  ребенка  и  детеныша
шимпанзе,  предпринятое Ладыгиной-Котс (1926; 1935).  Вместе  с
работами супругов Хейс (Hayes & Hayes, 1958) и супругов  Келлог
(Kellog  &  Kellog,  1933), выполненными в том  же  плане,  они
заложили  основу понимания поведения и психики человекообразных
обезьян, в том числе и игр (см. Дембовский, 1965; 1997).
    Существенные   дополнения   в   представления   об   играх
человекообразных    обезьян    внесли    работы    американских
исследователей, обучавших шимпанзе языкам-посредникам  (Gardner
&  Gardner, 1985; Fouts, 1975; 1984; Savage-Rumbaugh, 1993.  См
также Линден, 1981).
    Уже  в первых работах такого плана было показано, что игры
шимпанзе  обнаруживают значительное сходство  с  играми  детей,
однако неоднократно высказывалось предположение (см Дембовский,
1963;   1997),  что  в  значительной  мере  сложность  игрового
поведения  животных порождается неадекватностью обстановки  при
содержании в неволе, в условиях, далеких от естественной  жизни
вида, когда обезьяна лишена нормальных социальных контактов и к
тому   же  не  находит  достаточного  выхода  своей  физической
энергии.    Выяснению   действительного   репертуара   игрового
поведения  человекообразных обезьян  способствовали  наблюдения
этологов  в  естественной среде обитания (Гудолл, 1992;  Лавик-
Гудолл,  1974;  Шаллер,  1968; Фосси, 1990;  Kortlandt,  1962).
Авторы  этих  исследований проводили долгие месяцы,  следуя  за
группами  обезьян и постепенно приучая их к своему  постоянному
присутствию.  Благодаря этому появилась  возможность  составить
полное  представление  обо всех сторонах жизни  (включая  игру)
этих   животных.  Наиболее  фундаментальный  вклад   составляют
исследования английского этолога Дж.Гудолл, наблюдения  которой
за вольноживущими шимпанзе продолжались около 30 лет.
    Рассмотрим  сначала данные, полученные при  наблюдениях  в
неволе.
    Ладыгина-Котс  (1926;  1935) сравнила  поведение  детеныша
шимпанзе  Иони,  жившего  в домашних  условиях  с  полутора  до
четырех  лет,  и  ее  собственного сына Руди в  соответствующем
возрасте.  Она выделила 7 категорий игр, в основном совпадающих
с  упомянутыми нами выше, и показала, что большинство из них  в
той или иной степени доступно не только ребенку, но и шимпанзе,
хотя,  разумеется, степень их развития и сложности  различается
существенно.  В  самой общей форме можно сказать,  что  детеныш
шимпанзе  обгоняет ребенка во всех подвижных  играх,  требующих
физической  силы  и  ловкости, тогда  как  ребенок  очень  рано
переходит   к   ролевым  играм,  требующим   сообразительности,
воображения, самоосознания и т.п. В играх, связанных с  разными
видами качания, передвижения предметов, лазания по трапециям  и
т.п., ребенок не только участвует сам, но еще и вовлекает в это
свои  игрушки. Как пишет Ладыгина-Котс, даже в подвижных  играх
"ребенок более тренирует дух, чем тело".
    Подвижные  игры  занимают важнейшее место  в  развлечениях
детеныша  шимпанзе,  в каких бы условиях он  ни  рос.  Играя  с
людьми, он, как и дети, предпочитает убегать, а не догонять.  И
детеныш  шимпанзе,  и  ребенок одинаково  любят  любые  способы
передвижения, и тем больше, чем они были быстрее. Оба они,  как
впоследствии   все  обезьяны,  обучавшиеся  языкам-посредникам,
обожали передвигаться верхом на взрослых. Как и дети, некоторые
шимпанзе могут научиться ездить на велосипеде и очень любят это
занятие.
    Одно  из  постоянных развлечений k передвижение предметов,
m`ophlep, скатывание их по наклонной поверхности, желательно  с
шумом   и  треском.  Ладыгина-Котс  отмечает  также  стремление
шимпанзе к развлечению легкоподвижными предметами, прежде всего
мячами.  В  природе  они используют для этого  крупные  круглые
орехи  или плоды (Гудолл, 1992). Это напоминает о том,  что  по
представлению  Бейтендийка (Buytendijk, 1933)  животные  играют
только с теми предметами, которые сами "играют с играющими".
    И   ребенок,  и  шимпанзе,  как  только  начинают  ходить,
стараются  толкать  перед собой какие-нибудь предметы.  Позднее
они  возят  за  собой соответствующие игрушки, Иони,  например,
брал  на  прогулку  шарик на веревочке,  а  Вики,  воспитанница
американских исследователей супругов Хейс, не только возила  за
собой  привязанные предметы, но даже изображала  такую  игру  в
отсутствие  реальных  игрушек (Hayes & Hayes,  1951;  см  также
ниже).  На  воле детеныши тоже играют подобным образом  подолгу
"возят" за собой длинный прут.
    Играя  в прятки, оба предпочитают более пассивную  роль  k
прятание, нежели более активную k отыскание, которую они  порой
не  умеют  осуществить.  При  этом  детеныш  шимпанзе  прячется
гораздо  лучше, чем дитя человека, чьи действия скорее условны:
ребенок   лишь  заходит  за  кресло,  закрывает  глаза  руками,
прячется  головкой  в колени матери и т.п.  Только  в  возрасте
около 3 лет ребенок начинает прятаться по-настоящему.
    Игра   шимпанзе  в  прятки  описана  неоднократно.   Стоит
упомянуть,   что   Уошо,  первая  обезьяна,  обученная   языку-
посреднику для общения с человеком, не только охотно  играла  в
прятки,   но  даже  изобрела  собственный  жестовый  знак   для
приглашения к этой игре (Gardner & Gardner, 1969; 1985).
    Как  и  дитя человека, детеныш шимпанзе (в любых  условиях
воспитания)  с  азартом  отдается  играм,  включающим  элементы
соревнования,   будь   то   бег,   перехватывание    предметов,
преодоление  препятствий.  Более того,  Иони  активно  создавал
трудные для себя ситуации, которые нужно преодолевать, сооружая
ловушки,  петли  и  т.п.  В  онтогенезе  ребенка  стремление  к
соревнованию, основанное на самолюбии и честолюбии, проявляется
очень  рано  и властно, и оно-то в большей степени, чем  другие
виды  деятельности совершенствует психические и физические силы
и  способности ребенка. При этом детеныш шимпанзе  оказывается,
по  наблюдениям автора, более выносливым, чем ребенок,  который
при  неудаче  огорчается  гораздо сильнее,  чем  шимпанзе.  Эта
большая психическая ранимость ребенка, которая обнаруживается в
актах,  не  имеющих  жизненно важного  значения,  указывает  на
дивергенцию  развития  психики обоих  малышей  в  более  тонких
психических чертах при сходстве основного диапазона и характера
игрового поведения.
    И   одиночные,  и  групповые  игры  детенышей  антропоидов
зачастую  включают  элементы  хитрости  и  обмана.  Как   пишет
Ладыгина-Котс  (1935), и ребенок, и детеныш шимпанзе  применяют
разные приемы и проявляет предусмотрительность, чтобы заставить
партнера   избрать  окольный  путь  для  выполнения   желаемого
действия   или  невыполнения  нежелаемого.  Оба  они  учитывают
последствия  этих  своих  действий  и  соответствующим  образом
организуют поведение. Попадая впросак, детеныш шимпанзе подобно
ребенку  не  умеет еще исправить положение, наивно  обнаруживая
всю  призрачность своей лжи. Подобные свойства присущи и  играм
антропоидов  в  естественной  среде  обитания.  Д.Фосси  (1990)
наблюдала детеныша гориллы, который регулярно затевал  возню  и
драки  около  спящего вожака, а когда тот начинал  просыпаться,
hgnap`f`k полную невинность и наблюдал, как тот расправляется с
остальными.
    Особый вариант подвижных игр k игры с животными. Известно,
как  оживленно и многообразно играют дети с кошками и собаками.
И Иони и Руди очень охотно включали в свои игры живых животных.
Как  и большинство детей, Руди пытался вовлечь животное в сферу
своих  интересов  k  предлагал кошке играть  своими  игрушками,
объяснял, как ими играть. С возрастом игры усложнялись, мальчик
разыгрывал  тщательно  спланированные сценарии.  В  отличие  от
него,  в  игре  Иони  преобладало желание проявить  произвол  и
власть,  преследуя,  тиская, всячески  истязая  живую  игрушку.
Сходную  картину обнаружила Гудолл (1992), наблюдая  за  играми
детенышей  вольных  шимпанзе  с  павианами.  Такие  игры  очень
распространены  и  всегда очень агрессивны, а  в  ряде  случаев
детеныши  шимпанзе  переходили от игры к направленному  метанию
камней  и  сучьев.  Когда  павианы начинали  убегать,  шимпанзе
устраивали   им   вслед   угрожающие  демонстрации,   продолжая
размахивать палками или швыряя их.
    Иногда  такая  игра  переходила в драку,  и  их  разнимали
взрослые  обоих  видов.  Эту  форму  поведения  описывают   как
агрессивную игру, причем степень агрессии зависит от возраста и
пола,  участвующих в ней шимпанзе, а ее интенсивность оценивают
по реакции партнеров павианов.
    Впрочем, описаны и другие случаи. Молодой орангутан Гуа  в
опыте  Келлогов  (Kellog & Kellog, 1933; см  также  Дембовский,
1963;  1997),  а  также шимпанзе Элли и Люси,  которых  обучали
амслену, довольно мирно играли с кошками. Люси "усыновила" одну
из них и обращалась с ней, как с живой куклой (Линден, 1981).
    Ладыгина-Котс   отмечает,   что   одно   из    характерных
развлечений ребенка k созерцание движения. И подобно тому,  как
ребенок,  начиная  с  4  месяцев, не отрывая  глаз,  следит  за
действиями взрослых и всем, что происходит вокруг, так  детеныш
шимпанзе  также проявляет интерес к движущимся  в  поле  зрения
предметам,  подвижным  игрушкам и т.п. А  в  природе  детеныши,
например,  часто играют с муравьями, следят за ними,  когда  те
ползают  по  стволу  вверх  и  вниз,  давят  их  или  протыкают
тоненькими  прутиками,  пока их матери  заняты  кормежкой.  Как
пишет  Гудолл  (1992),  их  забавляет  вид  бегущих  "ручейков"
маленьких насекомых.
    По  наблюдениям  Фосси  (1990) один из  детенышей  вольных
горилл  развлекался ловлей жужжащих вокруг него мух.  Если  ему
удавалось  поймать муху, он долго ее рассматривал, держа  двумя
пальцами,   потом   начинал  разрывать   на   мелкие   кусочки,
внимательно  их  разглядывая и отбрасывая.  Чем  дольше  длился
процесс  "препаровки",  тем  сосредоточеннее  становилось  лицо
Пака.
    Вообще  все  новые ситуации, расширяющие сферу  наблюдения
детенышей, очень привлекательны для них. Возможность смотреть в
окно,  посещать  новые места, смотреть кино и  телевизор  может
даже    служить   эффективным   подкреплением   при    обучении
человекообразных обезьян.
    Например,  одна из "говорящих" обезьян (Лана)  возможность
посмотреть фильм предпочитала получению лакомства.
    Ладыгина-Котс подробно описывает и другие "развлечения", к
которым  прибегают дети, а отчасти и детеныш  шимпанзе.  К  ним
относится  "развлечение"  звуками;  игры  "экспериментирования"
(термин  Грооса, 1916), при которых используются  разнообразные
твердые  предметы,  а  также вода, сыпучие  вещества,  огонь  и
p`gkhwm{e  блестящие или эластичные предметы, палки и  т.д.  По
наблюдениям  Л.А.Фирсова (1977) шимпанзе, живущие  полусвободно
на  озерном  острове, играют на мелководье, переливая  воду  из
ладони в ладонь.
    Более  поздние  исследования показали, что  этот  перечень
может  быть  существенно  расширен, в  том  числе  и  благодаря
изучению поведения "говорящих" обезьян. Важные свидетельства на
этот  счет содержатся в книге Ю.Линдена (1981). В частности  он
приводит наблюдение Футса, который видел, как одна из обученных
амслену  обезьян  k  Люси k листала иллюстрированный  журнал  и
жестами  называла картинки. Она "разговаривала" сама  с  собой,
находясь   в   полном   одиночестве,   как   ребенок,   который
разговаривает   со  своими  игрушками.  Та   же   обезьяна   по
собственной   инициативе   повторяла   фокус,   показанный   ей
воспитателем, изображала "проглатывание" очков.
    Разглядывание  картинок  k  одна  из  привычных  игр   для
антропоидов  в  неволе, однако такую способность  принято  было
относить  за  счет  "развивающего" воспитания.  В  опровержение
этого  представления  Фосси  (1990)  описывает,  как  она  дала
разыгравшемуся  подростку-горилле  номер  "Нэшнл   джиогрэфик",
чтобы  утихомирить  его.  Пак  стал  перелистывать  страницы  с
поразительным  проворством  и  аккуратностью,  хотя  делал  это
впервые  в  жизни, и внимательно рассматривал  фотографии,  где
были крупным планом изображены лица.
    Детеныши  вольных  шимпанзе тоже  часто  придумывают  себе
разнообразные  и иногда неожиданные развлечения, подобно  тому,
как  это делают их собратья в неволе. Например, однажды  Гудолл
наблюдала,  как  юная самка отошла в сторону от разбушевавшихся
самцов,  сделала  себе  на земле небольшое  гнездо  (обычно  их
строят  для  ночлега на деревьях) и начала валяться  в  нем,  а
потом стала щекотать себе шею и смеяться.
    Важную  роль  в дискуссиях о природе игры животных  всегда
играл   вопрос   о   роли  воображении  и  фантазии.   Согласно
Бейтендийку   игра   k   "это  сфера   образов,   возможностей,
непосредственно    аффективного   и   гностически-нейтрального,
частично незнакомого и жизненной фантазии".
    Рассматривая  теорию игры Бейтендийка (Buytendijk,  1933),
Эльконин  указывал, что представление о присутствии у  животных
"образного   фантазирования"  является  данью  антропоморфизму.
Однако  более поздние наблюдения за играми шимпанзе в сочетании
с   современными  представлениями  о  когнитивной  деятельности
высших позвоночных позволяют утверждать, что такой элемент в их
игре действительно присутствует.
    По мнению Р.Йеркса, наблюдавшего за поведением шимпанзе  в
лабораторной   колонии  в  Йельском  Приматологическом   центре
(Yerkes   &   Yerkes,  1929),  в  игровом  поведении   обезьян,
"старающихся  придумать,  чем бы еще  поразвлечься,  и  нередко
разыгрывающих   целые   представления,  привлекающие   внимание
человека,  явно угадываются элементы творческого  воображения".
Игры  с  воображаемыми предметами описаны  Хейсами  у  шимпанзе
Вики,  которая  в  течение довольно долгого промежутка  времени
изображала,  что она возит на веревочке игрушку. Она  придавала
телу  соответствующую позу, обводила отсутствующую  "веревочку"
вокруг  препятствий  и  дергала ее,  когда  та  застревала  или
цеплялась  за  воображаемое препятствие.  Однажды,  когда  Кэти
Хэйс,  решив поиграть с ней, проделала то же самое,  Вики  была
потрясена,  ужасно расстроилась, а сама больше в подобные  игры
никогда не играла. Маленькие дети во многих случаях ведут  себя
ondnam{l же образом, играя "понарошку".
    Такая  усложненность поведения обезьян  также  могла  быть
истолкована как результат особых условий жизни в неволе, однако
это   предположение  если  и  верно,  то  лишь  отчасти,   т.к.
вольноживущие  шимпанзе  продемонстрировали  аналоги   наиболее
сложных   и   изощренных  игр,  которые  с  полным   основанием
расценивались как результат развивающего воспитания.
    Так,  Дж. Гудолл (1992) в трех различных случаях отметила,
как самцы подростки устраивали устрашающие демонстрации в лесу,
вдали  от своих сородичей, по-видимому, проигрывая ситуации,  в
которых  они могут понадобиться. Например, молодой самец  Фиган
"играл в вожака".
    Настоящим вожаком в этой группе был Майкл, который добился
своего  высокого  положения  благодаря  изобретательности.   Он
подобрал  две  пустые  канистры  из-под  бензина,  которые   во
множестве  были  разбросаны по кустам, и, гремя  ими,  исполнил
угрожающую  демонстрацию, обратив в  бегство  более  сильных  и
старших по возрасту самцов. Подражая ему, Фиган практиковался в
демонстрациях по способу Майкла k он бросал пустую канистру из-
под керосина, находясь в полном одиночестве в кустах.
    Подобным  образом вольные шимпанзе "проигрывали" ситуации,
связанные не с агрессией, а, например, с добыванием пищи.  Так,
4-летняя  Вунда  однажды  внимательно наблюдала  с  безопасного
расстояния,  как  ее  мать  с  помощью  длинной  палки  "удила"
свирепых  муравьев-эцитонов, лежа на ветке, нависающей  над  их
гнездом.   Через  некоторое  время  Вунда  подобрала  небольшой
прутик,  взгромоздилась  на  нижнюю ветвь  небольшого  деревца,
скопировав  позу  матери,  и опустила свое  миниатюрное  орудие
вниз, по-видимому, воображая, что там гнездо.
    Можно предположить, что когда она извлекла его оттуда,  то
вообразила рекордный "улов".
    Таким  образом,  наиболее близкие  к  игре  ребенка  игры,
связанные   с  работой  воображения  и  требующие  оперирования
мысленными   представлениями,   не   могут   считаться   только
следствием  особого воспитания в "развивающей" среде,  но,  по-
видимому, составляют черту поведения, изначально присущую  всем
человекообразным обезьянам.
    Большинство   данных  об  игре  антропоидов   получено   в
исследованиях  на  шимпанзе.  Сведений  об  игре  других  видов
антропоидов  существенно  меньше, и в  целом  они  совпадают  с
приведенными выше. В качестве подтверждения можно привести  уже
частично  процитированные выше наблюдения Дж.Шаллера  (1968)  и
Д.Фосси  (1990)  за  группами  горилл  в  природе.  Эти  авторы
показали, что горилы начинают играть с 3-месячного возраста,  а
угасает потребность в игре к 6 годам. Взрослые животные  играют
крайне  редко,  но  и молодые животные тоже  играют  далеко  не
всегда,  что  отражает  присущую  этому  виду  человекообразных
обезьян   сдержанность.  Детеныши  играют  чаще   в   одиночку.
Преобладают  подвижные игры (раскачивание, погони,  кувырканье,
борьба).    В    играх    малыши-гориллы    впервые    начинают
взаимодействовать  друг с другом. Одна из  игр,  не  отмеченных
Гудолл  у  шимпанзе,  "делай,  как  я".  В  ней  особенно  ярко
выступает   столь   свойственная   человекообразным   обезьянам
способность  к  подражанию. Другая  k  когда  детеныш  занимает
наиболее  выгодную позицию на пне или в кустах и отбивается  от
нападающих, применяя любые приемы. Однако и в этой игре,  и  во
всех  других  играх  с участием подростков  малыши  никогда  не
получают серьезных ран, т.к.
    подростки  сдерживают  свою силу.  О  том,  какие  сигналы
оповещают  об  игре  у  горилл, автор не  сообщает.  Если  игра
становится слишком буйной, детеныш принимает позу покорности  k
сжимается в комок и подставляет противнику спину. Как  полагает
Шаллер,  подобное  происхождение имеют и  некоторые  ритуальные
проявления покорности у человека k преклонение колен подданными
перед монархом.
    Следует  отметить также, что гориллы охотно и разнообразно
играют  с предметами. Д.Фосси (1990) наблюдала, как в природной
популяции детеныши играют в футбол и бейсбол плодами (твердыми,
похожими  на  грейпфруты) дерева мтанга-танга. А один  из  юных
самцов  подобно описанному Гудолл Майклу и его подражателям  во
время  демонстраций угрозы брал в зубы стебель, а плодом ударял
себя  в  грудь,  издавая резонирующие звуки. Он  делал  это  по
собственной инициативе, а другие детеныши ему не подражали.
    Столь  характерное для человекообразных обезьян стремление
к   подражанию  действиям  окружающих,  будь  то  сородичи  или
воспитатели  (Фирсов, 1987), накладывает отпечаток  и  на  игры
шимпанзе.  Однако, как отмечает Ладыгина-Котс (1926;  1935),  у
ребенка    это   стремление   больше   реализуется   в    сфере
конструктивных  действий,  тогда  как  у  шимпанзе  k  в  сфере
разрушительных. Иони лучше вытаскивал гвозди, чем  забивал  их,
лучше развязывал узлы, чем завязывал, лучше открывал замки, чем
закрывал.  Кроме  того,  в  отличие  от  ребенка,  шимпанзе  не
проявлял  тенденции к усовершенствованию реализуемых в процессе
игры навыков.
    Многие  игры  шимпанзе  целиков сводятся  к  разламыванию,
разбиванию, переворачиванию попадающих в руки предметов.
    Манипуляционные  игры k одна из важнейших  категорий  игры
детенышей   человекообразных  обезьян.  Как  уже   указывалось,
согласно   Фабри   (1976)  это  высшая  форма   игры,   которая
обеспечивает  ознакомление  со свойствами  окружающих  животное
предметов.  Широко известно и отчасти уже показано  нами  выше,
что  и  в  неволе,  и в природе шимпанзе (и другие  антропоиды)
часто, подолгу и весьма разнообразно, зачастую творчески играют
с предметами.
    Выше  мы уже упоминали о специальных исследованиях (Фабри,
1976;  Дерягина,  1986), которые показали, что  манипуляционная
активность   антропоидов   (не   только   игровая,   но   также
исследовательская, пищедобывательная и т.п.) имеет  чрезвычайно
сложную  структуру. Для этих обезьян свойственны гораздо  более
многочисленные,   чем  для  всех  остальных  животных   способы
фиксации предмета и формы совершаемых с ними действий. Особенно
существенен тот факт, что они подолгу манипулируют  с  одним  и
тем   же   предметом,   применяя  самые   разнообразные   формы
манипулирования,  А  совершаемые  на  их  основе  разнообразные
действия следуют одно за другим, иногда повторяясь по несколько
раз.
    Не  останавливаясь подробно на наблюдениях за этой  формой
игры у обезьян, живущих в неволе, обратим основное внимание  на
данные,  полученные  при изучении поведения  детенышей  вольных
шимпанзе. Так, по наблюдениям Гудолл, играя в одиночестве,  они
часто  используют различные предметы, проявляя высокую  степень
изобретательности  по части их утилизации. Веточки  с  плодами,
клочки  кожи  или шерсти от давно убитой добычи, особо  ценимые
обезьянами  лоскутки ткани k все эти трофеи можно  закинуть  за
плечи  или  "спрятать  в карманах", т.е. зажать  между  шеей  и
плечом  или  между  бедром и животом и  носить  за  собой.  Это
m`ak~demhe Гудолл представляет особый интерес в сопоставлении с
фактами,  описанными Ладыгиной-Котс (1926). Иони тоже регулярно
приносил с прогулки камешки, гвоздики, кусочки стекла. Он очень
дорожил  ими и постоянно таскал за собой подаренный ему мешочек
с  тряпочками и всякой мелочью. Иони мог рыться в  нем  часами,
рассматривать свои богатства, навешивать на себя самые  длинные
и яркие кусочки ткани.
    Тенденцию  шимпанзе и других антропоидов к  "украшению"  и
"наряжанию"  отмечают  практически  все  исследователи.  Гуа  в
опытах  Келлогов (Kellog & Kellog, 1933) с равным удовольствием
навешивала себе на спину и одеяло, и ветки деревьев  и  подолгу
расхаживал  в  таком  виде,  широко  улыбаясь.  По  наблюдениям
Шаллера  (1968)  детеныши  вольноживущих  горилл  также   любят
украшать себя пучками мха или травой. По данным Фирсова  (1977)
шимпанзе  "наряжаются", не только живя в лабораторных вольерах,
но и попав в относительно вольные условия на озерный остров.
    Как отмечает Дембовский (1963, 1997), манипуляционные игры
шимпанзе  k  это  мозаика не связанных между собой  действий  с
использованием любых попадающихся под руку предметов. Камешки и
мелкие  плоды  они могут "гонять" ногой по земле, перебрасывать
из  одной руки в другую или подкидывать в воздух, а потом снова
хватать рукой.
    В  ряде  случаев  вольные шимпанзе используют  камень  или
короткий толстый сук, чтобы пощекотать себя подмышкой, в  паху,
или  в  области гениталий. Они могут предаваться этому  занятию
минут  по  10 и часто сопровождают его громким смехом,  который
вообще   очень  характерен  для  игр  шимпанзе.  Иногда  орудие
захватывают  в  гнездо и продолжают игру там. Одна  из  любимых
игрушек   k   орехи  Strychnos.  Их  можно  катать  по   земле,
подбрасывать (иногда даже случается поймать), носить с собой.
    Одна  из  излюбленных игр k догонялки и отнимание  мелкого
предмета,  который по несколько раз переходит из  рук  в  руки.
Следует  упомянуть,  что подобную игру  мы  наблюдали  также  у
молодых врановых птиц (Зорина, 1993).
    Вольные  шимпанзе  используют в манипуляционных  играх  не
только   природные  материалы,  но  и  предметы,  связанные   с
деятельностью человека. Лагерь в Гомбе неоднократно подвергался
нашествиям "соседей", которые охотились не только и не  столько
за  лакомствами,  но интересовались всеми предметами  походного
обихода (Гудолл, 1974).
    Сходный интерес к экспедиционному оборудованию проявляли и
молодые гориллы. По наблюдениям Фосси (1990) один из детенышей,
при   первой  же  возможности  потрошивших  ее  рюкзак,  особое
пристрастие питал к оптике. По-видимому, он не просто  подражал
действиям  человека, но и действительно внимательно разглядывал
в  бинокль  окружающие предметы, иногда шевеля  пальцами  прямо
перед окулярами. 300-миллиметровый объектив он использовал  как
подзорную  трубу,  направляя на удаленные предметы  или  других
членов  группы.  Самое удивительное, что он обращался  с  этими
своими   игрушками  очень  бережно  и  не   подпускал   к   ним
конкурентов.
    Гудолл  подробно  описывает  возрастные  особенности  игры
живущих  на свободе детенышей шимпанзе, а также игры  матери  с
детенышем  k  тот  аспект  игрового  поведения,  который  можно
полноценно  исследовать  именно в природных  условиях  (или,  в
крайнем случае, в колониях).
    От  матери младенец получает первый опыт социальной  игры,
когда  та  нежно  покусывает его зубами или  щекочет  пальцами.
Qm`w`k`  игровые  эпизоды длятся недолго, но  около  6  месяцев
детеныш  начинает  отвечать матери игровой  мимикой  и  смехом,
тогда как продолжительность игры растет. Некоторые самки играют
не  только  с  младенцами,  но вплоть до  достижения  детенышем
зрелого  возраста. Одна из обезьян играла и в 40 лет k детеныши
бегали  вокруг дерева, а она стояла и делала вид, что  пытается
схватить их или хватала тех, кто пробегал близко. Ее дочь  Мими
также  играла  со  своим потомством в течение довольно  долгого
времени. Однако большинство мамаш-шимпанзе не отличается особой
склонностью к игре с подрастающими детенышами. Вообще, для  игр
взрослых   шимпанзе  характерна  очень  большая  индивидуальная
пластичность.
    Когда  младенец  достигает  возраста  3-5  месяцев,   мать
позволяет  другим детенышам играть с ним. Сначала  это  старшие
братья  и  сестры,  но  с возрастом этот круг  растет,  а  игры
становятся  продолжительнее и энергичнее. К 3 годам  они  часто
кончаются агрессией. Наиболее активно играют детеныши от 2 до 4
лет,  а  во  время  отучения  их  от  груди  интенсивность  игр
снижается и лишь отдельные взрослые особи ее сохраняют (Гудолл,
1992; Clerk, 1977).
    Частота  участия  малыша  в  играх  с  другими  детенышами
зависит  от  "личности" его матери, а также от  демографических
факторов,  например  от  числа  детенышей  в  группе.   Степень
уверенности,  с  которой  детеныш  ведет  себя   в   играх,   в
значительной  мере зависит от общественного ранга  его  матери.
Тем  самым  уже  на  этом  этапе онтогенеза  игра  способствует
становлению будущего социального ранга детеныша.
    Следует  отметить также особый аспект игрового  поведения,
который    характерен,    по-видимому,    в    основном     для
человекообразных  обезьян. Наблюдения за  шимпанзе  показывают,
что  они  могут  использовать приглашение к игре  как  средство
манипулирования поведением сородичей.
    Ладыгина-Котс  (1935) пишет, что подобно  тому,  как  игра
заставляет ребенка забыть боль, съесть нелюбимую еду и т.д.,  с
помощью  игры  удалось  приучить Иони к спокойному  сидению  за
столом   (благодаря  использованию  подвижных  игр  в  качестве
подкрепления).  Этот  прием  иногда применяли  и  вольноживущие
самки-шимпанзе  k  некоторые  из  них  использовали  игру   как
средство управления непокорным детенышем.
    Вовлекая  его  в  игру,  они или  заставляли  непослушного
следовать  за  собой, или отвлекали от попыток сосать  грудь  в
период отлучения от молочного вскармливания. Некоторые самки  с
помощью игры отвлекают старшего отпрыска от новорожденного.
    Сходное   использование  игры  отмечено  и  у  "говорящих"
шимпанзе.  Так Р.Футс (см Линден, 1981) наблюдал,  как  молодой
самец  Бруно, пытаясь отвлечь своего товарища Буи от лакомства,
знаками амслена звал его играть (щекотать друг друга).
    Приглашение    к    игре   используется    как    средство
манипулирования поведением не только детенышей, но  и  взрослых
обезьян.  Об этом говорят следующие наблюдения. В описанной  де
Ваалем  (de  Waal,  1978)  Арнхеймской  колонии,  обитавшей  на
довольно  большой, но все же ограниченной территории,  шимпанзе
использовали  приглашение  к игре как  средство  урегулирования
социальных конфликтов. Один из самцов применял такой способ для
предотвращения  гнева  доминанта. Например,  когда  альфа-самец
проявлял признаки агрессии, к нему подходил самец, занимавший в
иерархии  3-е  место,  и, поднявшись на  задние  ноги,  начинал
пятиться  от  него с "игровым выражением" лица. И  хотя  альфа-
q`lev  не  всегда обращал на него внимание, эта  тактика  часто
переводила его активность в другое русло.
    Гудолл  (1992)  отмечает, что в отличие  от  обезьян  этой
колонии  у  вольных  шимпанзе она никогда не  наблюдала  ничего
подобного. Как она предполагает, дело здесь в том, что колония,
содержащаяся в неволе, не имеет средств для разрядки  агрессии,
которые имеют животные на воле.
    На воле самцы могли покидать свою группу, могли уходить  в
сторону от доминанта, могла увести самку и спариться с ней,  не
привлекая  ничьего внимания и т.д. В отличие от них шимпанзе  в
неволе  не имеют возможности "разрядить" напряженность и потому
вынуждены   прибегать  к  особым,  более   изощренным   приемам
"социального  маневрирования", таким как  утаивание  намерений,
поддержание  тесных  связей с союзниками,  а  также  примирение
после  конфликта. Поэтому в неволе и можно наблюдать  некоторые
формы  социальных  взаимодействий,  которых  нет  или  мало   у
шимпанзе  на воле. Возможно, также обстоит дело и с игрой  k  в
условиях  неволи  она  более изощренная  и  лучше  выявляет  их
потенциальные   возможности.   По-видимому,   одна   из   таких
потенциальных  возможностей приглашение к игре как  отвлекающий
от агрессии прием.

    Игра у некоторых животных, не относящихся к приматам
    Сравнительный   анализ  показывает,  что  за   исключением
отдельных  наблюдений нет доказательств способности  к  игре  у
кого-либо кроме млекопитающих и некоторых видов птиц. Не  ставя
задачи  дать  исчерпывающую  характеристику  игры  позвоночных-
неприматов, остановимся еще на некоторых ее проявлениях.
    Выше,  при рассмотрении форм игровой деятельности  мы  уже
обращались к некоторым аспектам игры грызунов и хищных.  Укажем
еще на некоторые факты.
    Установлено,  что  существуют  значительные   различия   в
интенсивности  и  характере игры у разных видов  грызунов.  Она
очень  характерна  для  молодняка  большинства  видов  хомячков
(Лоренц,  1978;  Фабри, Мешкова, 1980), а также крыс  (Мешкова,
Федорович,  1996)  и  полевок  (Зоренко,  Андерсоне,  1996).  В
характере  социальных  игр четко отражается  видовая  специфика
поведения  взрослых животных. Как отмечает К.Э.Фабри (1976),  у
одних   видов   грызунов   (морские  свинки)   игровая   борьба
отсутствует,   а   социальные   игры   сводятся   к    сигналам
"приглашения".  В отличие от них у большинства других  грызунов
распространены именно игровые схватки.
    Так,  общеизвестно,  что  для онтогенеза  крыс  характерны
разнообразные и интенсивные преследования и схватки, тогда  как
у мышей возможность локомоторных и социальных игр была доказана
сначала на диких видах.
    Однако  в  настоящее время важная роль социальных  игровых
контактов  для развития поведения мышей привлекает  все  больше
внимания и широко исследуется на лабораторных линиях (см Alleva
E., et al., 1995).
    Особенно   отчетливо   игровые   взаимодействия   грызунов
проявляются  в  физически  сложной  среде  обитания   (Мешкова,
Федорович, 1996; Мешкова, Шутова, 1997).
    Как  мы  уже  упоминали выше, исследования  игры  грызунов
очень  разнообразны,  и  здесь мы  остановимся  лишь  на  одном
аспекте исследований, непосредственно развивающем представления
Д.Б.Эльконина и К.Э.Фабри о природе игры и связанном с анализом
специфической проблемы.
    Речь  идет  об  исследовании  психологических  механизмов,
лежащих  в  основе синурбанизации k изменения поведения  видов,
приспосабливающихся   к   жизни   в   условиях    антропогенной
трансформации   среды.  На  основе  наблюдений  за   животными-
синурбанистами  и  сравнения  их  с  животными   из   природных
популяций  Н.Н.Мешкова  и Е.Ю.Федорович (1996)  показали,  что,
будучи  одной  из  основных  форм  поведенческой  активности  в
ювенильный   период,  игра  обеспечивает  в   дальнейшем   саму
возможность  психической ориентировки в  изменчивых  ситуациях,
которые  во  множестве  возникают перед  животным  в  городской
среде.   Авторы  высказывают  предположение,  что  в   условиях
суперизменчивой урбанизированной среды можно ожидать усиленного
прогрессивного   развития   игровой   деятельности   у    видов
синурбанистов, особенно эусинантропов, по сравнению с  близкими
видами, менее склонными или вовсе не склонными к синантропизму.
    Предполагается,  что чем более богата  и  разнообразна  по
внешним   проявлениям  их  игра,  чем  продолжительнее  игровой
(ювенильный)  период  онтогенеза  (и,  в  целом,  пребывание  в
семье),   тем   большим  адаптационным  потенциалом   поведения
обладает  вид-синурбанист. В подтверждение такой  точки  зрения
авторы   приводят   ряд   данных,   в   которых   действительно
обнаруживается тенденция к усилению развития игры  у  некоторых
видов  грызунов-синантропов  по  сравнению  с  близкими  видами
экзоантропами (Зоренко, 1981; Зоренко, Андерсоне, 1997), или же
видами с меньшей степенью синантропизации (Квашнин, 1994).
    Установлено,   что  в  характере  социальных   игр   четко
отражается  видовая специфика поведения взрослых животных.  Как
отмечает  К.Э.Фабри  (1976), у одних  видов  грызунов  (морские
свинки)  игровая борьба отсутствует, а социальные игры сводятся
к сигналам "приглашения". В отличие от них у большинства других
грызунов   распространены   именно   игровые   схватки.    Так,
общеизвестно,  что для онтогенеза крыс характерны разнообразные
и  интенсивные  преследования и  схватки,  тогда  как  у  мышей
возможность локомоторных и социальных игр была доказана сначала
на диких видах. Однако в настоящее время важная роль социальных
игровых  контактов для развития поведения мышей привлекает  все
больше внимания и широко исследуется на лабораторных линиях (см
Alleva   E.,   et   al.,  1995).  Особенно  отчетливо   игровые
взаимодействия грызунов проявляются в физически  сложной  среде
обитания (Мешкова, Федорович, 1996).
    ****   Игры  составляют  важную  характеристику  поведения
представителей   всех  семейств  отряда  хищных  млекопитающих,
которые  проводят  много  времени в игре  друг  с  другом  и  с
предметами   (Копалиани,  Бадридзе,  19??;  Овсянников,   1993;
Leuhausen,   1979).  Для  большинства  типичны   все   варианты
подвижных  социальных  игр  (преследования,  схватки).  Наличие
четких специальных сигналов k приглашений к игре делает игровую
агрессию   безопасной,  и  во  время  схваток  и  преследований
животные  не наносят друг другу реальных повреждений.  Как  уже
упоминалось,  хищные активно играют с предметами,  а  у  многих
видов   матери  активно  играют  с  детенышами  (кошки,  волки,
медведи, гиеновые собаки, шакалы).
    Особый  интерес представляет вопрос о наличии и  характере
игр  у птиц. Отчасти он вызван тем, что и до настоящего времени
не полностью изжито ошибочное представление о том, что птицы  k
существа   с   примитивной  психикой,   чье   поведение   имеет
преимущественно   инстинктивную  основу.  Такое   представление
бытовало  из-за того, что мозг птиц устроен особым  образом,  и
ecn  высшие  интегративные отделы имеют не слоистое  (как  кора
млекопитающих),  а  ядерное строение. Между тем  многочисленные
данные морфологов, физиологов и этологов свидетельствуют, что в
мозге  птиц  имеются  все те же и не менее совершенные  системы
проведения и обработки информации, что и в мозге млекопитающих,
а  их  поведение и высшая нервная деятельность, в целом,  такие
же,  как  у млекопитающих. В частности, показано, что  наиболее
высоко  организованные представители этого класса k врановые  k
обладают  не  только  хорошей способностью  к  обучению,  но  и
некоторыми  элементарными формами довербального  мышления  (см.
Зорина,   1993).   По  способности  к  решению   ряда   сложных
когнитивных тестов они не уступают приматам.
    Особо  следует отметить, что наши исследования  онтогенеза
поведения  врановых свидетельствуют о наличии у них длительного
ювенильного   периода.  Созревание  мозга   и   более   сложных
психических  функций  продолжается по крайней  мере  в  течение
всего   первого   года   жизни.  В  этой  связи   сравнительная
характеристика  их игрового поведения представляет  несомненный
интерес.  Специальных  исследований в  этой  области  почти  не
проводилось, однако даже краткое обобщение имеющихся  в  разных
работах    данных    свидетельствует   о   сходстве    основных
характеристик игры птиц и млекопитающих.
    Некоторые  данные  мы  получили в процессе  наблюдений  за
группами  содержавшихся в неволе 5 наиболее распространенных  в
средней  полосе  видов  врановых птиц (Зорина,  1992).  Мы  уже
упоминали выше о сложности манипуляций, совершаемых врановыми в
процессе игр с предметами.
    Оказалось,   что   структура  манипуляционной   активности
формируется в основных чертах уже к трехмесячному возрасту, а у
годовалых  птиц  стремление  манипулировать  предметами   резко
ослабевает,  так  что  играют  лишь  немногие  взрослые  особи.
(Зорина и др.. 1986; Дерягина и др., 1988).
    У   живущих   на   воле  врановых  птиц   также   отмечают
разнообразные  и сложные манипуляции с предметами  (Крушинский,
1986;   Мешкова,  Федорович,  1996).  Иногда,  например,  можно
наблюдать, как ворона на лету выпускает зажатую в клюве палочку
или  другой  небольшой предмет, и тут же ловит его,  проделывая
это  несколько раз подряд. Наряду с этим для них  характерны  и
другие  весьма  разнообразные  подвижные  игры  парные  полеты,
преследования, пируэты и кувыркание в воздухе, купанье в снегу,
катанье  с  крыш (в том числе с куполов кремлевских соборов)  и
т.д.  (Семаго,  1986).  Особенно  разнообразны  игры  городских
ворон.
    Достаточно  часто можно наблюдать, как 2-3 вороны  дразнят
собаку.  Они  могут  отвлекать  ее  от  еды,  могут  заставлять
гоняться  за  нею до полного изнеможения, могут  заманивать  на
край оврага, чтобы собака свалилась в него и т.п. Описано,  что
некоторые  вороны  играют  даже с  хозяевами  собак,  например,
перехватывая   из   рук   поводок.  Подобные   игры   упоминают
практически все наблюдавшие поведение врановых.
    Еще  более разнообразны игры содержавшихся в неволе  птиц.
Так,  некоторые  из  воронов,  за  которыми  наблюдал  немецкий
исследователь Гвиннер (Gwinner, 1964), не только манипулировали
всеми  попадающими в их распоряжение предметами, а  кроме  того
изобретали действия, обычно им не свойственные. Например,  один
из  них  подолгу висел на жердочке вниз головой и раскачивался,
другой с разбегу катался зимой по льду.
    Характерно,  что  довольно быстро этим действиям  начинали
ondp`f`r| другие птицы. Изобретение новых действий, которые  не
имеют практического применения, отмечено и у других животных, в
частности  у дельфинов (Прайер, 1981). Эйбл-Эйбесфельдт  (Eibl-
Eibesfeldt, 1971) описывает игру выращенного в неволе дарвинова
вьюрка,  который рассовывал в щели клетки пищу, а затем  сам  и
извлекал ее с помощью небольших палочек. Такой способ добывания
корма характерен для взрослых особей.
    Уже упомянутые нами игры молодых птиц, включавшие погони и
передачу   из   клюва   в   клюв   предметов,   могут   служить
свидетельством  роли  игры в становлении социальных  отношений.
Структура   сообществ  врановых,  как  известно,  основана   на
персональном   знании  друг  друга  всеми  его   членами.   Она
поддерживается не только соблюдением иерархии,  но  и  наличием
"дружеских" контактов и индивидуальных предпочтений одних  птиц
другим.  Это  проявляется  в  совместной  исследовательской   и
манипуляторной деятельности, в подражании, перебирании перьев и
коллективных играх.
    Один  из  наиболее распространенных вариантов коллективной
игры  игра-преследование, когда за птицей,  схватившей  в  клюв
какой-нибудь небольшой предмет, гонится другая птица, а догнав,
перехватывает  его  в  свой клюв, причем  первая  не  оказывает
сопротивления.  Такие игры четко отличаются от  случаев,  когда
одна  птица  прогоняет  другую от  интересующего  ее  предмета.
Характерно, что эти игры наблюдаются не у всех птиц, входящих в
группу;  обычно  можно выделить несколько  пар,  предпочитающих
постоянно играть друг с другом. Наблюдения за теми же  птицами,
когда  они  сделались взрослыми, показывают, что партнерство  в
игре    в    ювенильный   период   обеспечивает    установление
долговременных социальных связей в сообществе взрослых птиц.
    Вопрос  об  игре  птиц  требует,  несомненно,  специальных
исследований, но даже
    Завершая  этот  краткий обзор данных, можно констатировать
наличие   общих   черт   в  играх  представителей   далеких   в
таксономическом   отношении  групп.  Дальнейший   сравнительный
анализ игры позвоночных может способствовать выяснению истинной
природы этой деятельности.

    Список литературы
    Гроос   К.   Душевная  жизнь  ребенка  //  Киев:  Киевское
Фребелевское о-во. 1916. 242 с.
    Гудолл  Дж. Шимпанзе в природе: поведение //М.:Мир.  1992.
670с.
    Дембовский Я. Психология обезьян // М.:ИЛ. 1963. 329 с.
    Дембовский Я. Психика молодого шимпанзе // Хрестоматия  по
зоопсихологии  и  сравнительной  психологии  /  М.:  Российское
психол.
    общество. 1997. С.290-304.
    Дерягина  М.А. Формирование манипуляционной  активности  в
онтогенезе приматов // Биол. науки. Высшая школа. 1980.  No.12.
С.55-62.
    Дерягина М.А. Манипуляционная активность приматов  //  М.:
Наука.1986. 109 с.
    Дерягина   М.А.,  Зорина  З.А.,  Маркина   Н.В.   Развитие
манипуляционной  активности в филогенезе позвоночных  //  Журн.
общ. биол. 1988. Т.69. N7. С.304-317.
    Дьюсбери  Д. Поведение животных. Сравнительные аспекты  //
М.: Мир.1981. 479 с.
    Зоренко  Т.А., Андерсоне Ж.Э. Игровое поведение у  полевок
(Rodentia,  Avicolinae) // Зоол. журн. 1996. Т. 75.  No.10.  С.
1560-1565.
    Зорина   З.А.   Анализ   формирования  исследовательского,
игрового и социального поведения 4 видов врановых при групповом
содержании   в   неволе  //  Врановые  птицы  в   антропогенных
ландшафтах. Вып. 2. Липецк: Изд-во ЛГПИ. 1992. С. 3-27.
    Зорина   З.А.   Анализ   формирования  исследовательского,
игрового и социального поведения 4 видов врановых при групповом
содержании   в   неволе  //  Врановые  птицы  в   антропогенных
ландшафтах. Вып. 2. Липецк: Изд-во ЛГПИ. 1992. С.3-27.
    Зорина  З.А.,  Маркина  Н.В., Дерягина  М.А.  Структура  и
возрастные особенности манипуляционной активности серой  вороны
Corvus  cornix L. // Зоол. журн. 1986. Т.65. No  10.  С.  1552-
1559.
    Зорина  З.А.  Элементарное мышление птиц и  млекопитающих:
экспериментальные исследования // Хрестоматия по  зоопсихологии
и  сравнительной психологии / М.: Российское психол.  общество.
1997. С. 160-172.
    Квашнин  С.А. Социальная организация у туркестанских  крыс
(Rattus  turkestanicus Satunin) // Синантропия грызунов  /  М.:
1994. С. 183-188.
    Копалиани  Н.Т.,  Бадридзе Я.К. Роль игры  в  формировании
единоборства  с жертвой у волков // Тбилиси: Изд-во  АН  Грузии
"Мецниереба". 1997. 10 с.
    Крушинский    Л.В.   Биологические   основы    рассудочной
деятельности // М.: Изд-во МГУ. 1977. 271 с. 2-е изд. 1986. 270
с.
    Крымов А.А. Игра и развитие мотивации поведения у крыс  //
Вестник Моск. ун-та. Серия 14. Психол. 1981 No.4. С. 39-47.
    Крымов   А.А.   Проблемы  игры  животных   в   современной
зоопсихологии // Психол. журн. 1982. Т.3. c.3. С. 132-139.
    Лавик-Гудолл Дж., Лавик-Гудолл Г. Невинные убийцы  //  М.:
Мир. 1977. 176 с.
    Ладыгина-Котс     Н.Н.     Исследование     познавательных
способностей шимпанзе // М.- Пг. 1923.
    Линден  Ю. Обезьяны, человек и язык // М.: Мир. 1981.  272
с. Лоренц К. Кольцо царя Соломона // М.: Знание. 1978. 207 с.
    Лоренц  К. Человек находит друга // М.: Изд-во МГУ.  1992.
175 с.
    Мак-Фарленд Д. Поведение животных // М.: Мир. 1988. 519 с.
    Меннинг  О. Поведение животных. Вводный курс //  М.:  Мир.
1982. 360 с.
    Мешкова     Н.Н.,     Федорович    Е.Ю.    Ориентировочно-
исследовательская   деятельность,   подражание   и   игра   как
психологические  механизмы  адаптации  высших   позвоночных   к
урбанизированной среде // М.: Аргус. 1996. 225 с.
    Мешкова   Н.Н.,   Шутова   М.И.  Особенности   психической
деятельности  серой  крысы // Хрестоматия  по  зоопсихологии  и
сравнительной  психологии  / М.: Российское  психол.  общество.
1997. С.290-304.
    Овсянников  Н.Г. Поведение и социальная организация  песца
// М.:Изд-во ЦНИЛ охотн. хоз-ва и заповедников. 1993. 243 с.
    Пажетнов  В.С.  Бурый медведь // М.: Агропромиздат.  1990.
213 с.
    Прайер К. Несущие ветер // М.: Мир. 1981. 302 с.
    Семаго  Л.Л. Серая ворона // Наука и жизнь. 1986. No.  11.
С. 159-161.
    Фабри  К.Э. Основы зоопсихологии // М.: Изд-во Московского
Smhbepqhrer`. 1976. 287 с.
    Фабри  К.Э. О закономерностях развития психики животных  в
онтогенезе  // В кн. Принцип развития в психологии. М.:  Наука.
1978. С. 337-364.
    Фабри  К.Э.,  Мешкова  Н.Н. Влияние  частичной  изояции  в
онтогенезе на развитие поведения золотистого хомячка // Вестник
МГУ. Серия психология. 1980. c. 2. С. 59-67.
    Фирсов Л.А. Поведение антропоидов в природных условиях  //
Л.: Наука. 1977. 161 с.
    Фирсов  Л.А.  Высшая нервная деятельность человекообразных
обезьян  и  проблема  антропогенеза  //  Физиология  поведения:
Нейробиологические закономерности / Л.: Наука.  1987.  С.  639-
711.
    Фосси Д. Гориллы в тумане // М.: Прогресс. 1990. 284 с.
    Хайнд Р. Поведение животных // М.: Мир. 1975. 855 с.
    Шаллер Дж. Год под знаком гориллы. М.: Мир. 1968. 240 с.
    Эйбл-Эйбесфельдт  И. Зачарованные острова.  Галапагосы  //
М.: Прогресс. 1971.
    Эльконин Д.Б. Психология игры // М.: Педагогика. 1978.  С.
65-72.
    Эльконин  Д.Б. Теории игры // Хрестоматия по зоопсихологии
и  сравнительной  психологии  /  Москва  :  Российское  психол.
общество. 1997. С. 290-304.
    Alleva  E., Petruzzi S., Ricceri L. Evaluating the  social
behaviour   of   rodents:  laboratory,  semi-naturalistic   and
naturalistic  approaches  //  Behavioural  Brain  Research   in
Naturalistic and Semi-Naturalistic Settings: Possibilities  and
Perspectives". Sept. 10-20. 1994. Maratea, Italy.  E.Alleva  et
al.  (eds.) Kluwer Academic Publishers., NATO ASI Series. 1995.
P.359-375.
    Baldwin  J.D.,  Baldwin J.L. The role of  play  in  social
organization:  comparative  observations  of  squirrel  monkeys
(Saimiri) // Primates. 1973. V.14. P. 369-381.
    Fouts R.S. Communication with chimpanzees // In: G.Jurth &
Eibl-Eibesfeldt  (Eds.)  Hominization  und  Verhalten.,   1975.
Stuttgart: Gustav Fischer.
    Fouts  R.S.,  Fouts  D.H. & Shoenfeldt  D.  Sign  language
conversational interaction between chimpanzees // Sign language
studies 1984. V.42. P. 1-12.
    Gwinner   E.   Untersuhungen  uber   das   Auedrucks   und
Socialverhalten   des   Kolkraben   (Corvus   corax   L.)    //
Z.Tierpsychol. 1964. Bd. 21. H. 6. P. 657-748.
    Hayaki   H.   Social  play  of  juvenile  and   adolescent
chimpanzees in the Mahale Mountains National Park, Tanzania  //
Primates. 1985. V.26. P. 343-360.
    Hayes K., Hayes C. The intellectual development of a home-
raised  chimpanzee // Proc. Am. Phil. Soc. 1951. V.95. P.  105-
109.
    Kellog  W.N.,  Kellog L.A. The ape and the  child  //  New
York: McGraw-Hill. 1933.
    Kortlandt A. Chimpanzees in the wild // Sci.Am. 1962.  V.2
06. P. 128-138.
    Lee P. Play as a means for developing relationships //  In
Hinde  R.A.  (ed.),  Primate  Social Relationships.  Blackwell,
Oxford. 1983. P. 82-89.
    Leyhausen  P.  Cat behavior // New York & London:  Garland
STPM Press. 1979. 340 p.
    Loizos C. Play in mammals // in P.A.Jewe, C.Loizos (Eds.),
Play,  exploration and territory in mammals / London:  Academic
Press, 1966. P. 1-9.
    Lorenz  K.  Play  and vacuum activity  in  animals  //  in
"Symposium  L'instinct dans le comportement des animaux  et  de
l'homme" / Mason: Paris. 1965. P. 633-645.
    Manning  A.,  Dawkins  M.S.  An  introduction  to   animal
behaviour  //  Published  by  Press  Syndicate  of   Univ.   of
Cambridge. 1992. 196 p.
    Pellis  S.M., Pellis V.C. On knowing it`s only  play:  The
role  of play signals in play fighting // Agression and Violent
Beh * avior: A Review J. 1996. No. 1. P. 249-268.
    Pellis  S.M., Pellis V.C. Targets, tactics, and  the  open
mouth face during play fighting in three species of primates //
Aggressive Behav. 1997. V.23. P. 41-57.
    Savage-Rumbaugh S.E. et al. Language comprehension in  ape
and  child  //  Monografs of the Soc.  for  research  in  child
development / 1993. Serial No.58. Nos. 3-4. 256 с.
    Vanderschuren  L.J.,  Niesink  R.J.,  van  Ree  J.M.   The
neurobiology  of  social play behavior  in  rats  //  Neurosci.
Biobehav. Rev. 1997. May. V.21. No.3. P. 309-326.
    de  Waal  F.B.M.  Exploitative  and  familiarity-dependent
support  strategies in a colony of semi-free-living chimpanzees
// Behavior. 1978. V.66. P. 268-312.
    Yerkes  R.M.,  Yerkes  A.W. The great  apes:  A  study  of
antropoid life // New Haven: Yale University Press. 1929.
Ветер, а какой, собственно, вопрос для начала дискуссии? Какой предмет тут обсуждать нужно, и с какой целью?
Все что пишу - это моё личное мнение, и, чаще всего, всказанное несерьезно, в шутку.
Цитата
Костя пишет:
Ветер, а какой, собственно, вопрос для начала дискуссии? Какой предмет тут обсуждать нужно, и с какой целью?
В общем-то, я просто нашел интересный материал, и счел его достаточно ценным для размещения на форуме. Вопроса для дискуссии как такового здесь нет.
Цитата
BETEP IIEPEMEH пишет:

Вопроса для дискуссии как такового здесь нет.
Согласен! Обсуждать материал, годящийся разве что для усовершенствования сценариев  Уолт Диснеевской индустрии производства мультиков со зверятами,  птахами и птичками,  как  основными главными героями, действительно, хотя и забавно, но, спрашивается,  зачем?   :)

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Цитата
BETEP IIEPEMEH пишет:
В общем-то, я просто нашел интересный материал, и счел его достаточно ценным для размещения на форуме.
За это, конечно, спасибо.
Вот только еще больше спасибо было бы приложи Вы к этому материалу свою краткую выжимку, свой взгляд, свое понимание сути (этого довольно многословного) материалам, ЧТО именно Вы нашли в нем ИНТЕРЕСНОГО, в чем его ЦЕННОСТЬ.
О чем хоть ведет речь Зорина? В научпоп форме можно пояснить?
Все что пишу - это моё личное мнение, и, чаще всего, всказанное несерьезно, в шутку.
Цитата
Петр Тайгер пишет:
Обсуждать материал, годящийся разве что для усовершенствования сценариев Уолт Диснеевской индустрии производства мультиков со зверятами, птахами и птичками, как основными главными героями, действительно, хотя и забавно, но, спрашивается, зачем?
Очередное саморазоблачение Тайгера, как недалекого человека. Так же он саморазоблачался в вопросах Искусства и лжеискусства, Биологии и т.д. Хорошо, что он с Украины. А то пришлось бы поднимать вопрос о его выдворения из России, как вредного элемента и пижона. Тема прекрасно подтверждает факт отсутствия качественного скачка в эволюции и отсутствия бога. Какой молодец Чарльз Дарвин.
Истина разрушает столько заблуждений и ошибок, что все, кто живет неправдой, восстают и хотят убить истину. И, прежде всего, они нападают на ее носителя. Мы добываем свет, а у нас его отнимают, чтобы зажечь костер для нашей казни. (Оноре де Бальзак)
Цитата
Лев Кропин пишет:

Очередное саморазоблачение Тайгера, как недалекого человека. Так же он саморазоблачался в вопросах Искусства и лжеискусства, Биологии и т. д. Хорошо, что он с Украины. А то пришлось бы поднимать вопрос о его выдворения из России, как вредного элемента и пижона. Тема прекрасно подтверждает факт отсутствия качественного скачка в эволюции и отсутствия бога. Какой молодец Чарльз Дарвин.
О-о-... Наконец-то я снова, как понимаю, подарил  Вам, ув. Лев, счастливую возможность оседлать своего любимого конька: попинать маленько "пижона и вредного элемента"  Тайгера и в очередной раз поставить вопрос о немедленной экстрадиции его из России, как только он туда заявится...  :D  Ну, что ж-ж...  Хорошо хотя бы уже и то, что как в прошлые  разы не требуете моего выдворения и из виртуального пространства России!  И на том спасибо!  :)
* * *
Ну, а теперь по теме. Вы в очередной раз, ув. Лев, противопоставили меня "молодцу" Чарльзу Дарвину  в таком ракурсе, что  многие и на самом деле могут подумать, что я об упомянутом "молодце" иного мнения.  :) Да упаси Вас, Бог, ув. Лев!  Да кто я такой, чтоб ровнять себя с этой космических размеров исторической фигурой! Да у   меня и в мыслях ничего такого не было! Как и не было в данном случае  никаких мыслей о том,  существует ли или не существует Бог. Хотя вопрос, как известно, конечно,  давний и весьма интересный.  :)  Не потерявший своей актуальности и по нынешний день. Ну, да ладно, как говорится, Бог с ним, с Богом (хорошая получилась тавтология, однако!  :)  ), и Бог с ним, с Дарвином!  Меня вновь всколыхнуло Ваше упоминание о качественных скачках в эволюции. И я с преогромным удовольствием готов и дальше на этот счет поговорить. Учитывая особенно тот факт, что этот разговор на этом форуме по непонятным причинам оборвался.

------------------------------------------------------------------------------------------------------
Изменено: Петр Тайгер - 27.01.2011 22:22:42
Страницы: 1 2 3 4 5 ... 14 След.
Читают тему (гостей: 3, пользователей: 0, из них скрытых: 0)

Эволюция разумного поведения