Портал создан при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Стартап: умные начинают — и выигрывают

Елена Вешняковская

«Если ты такой умный, — говорит американская пословица, — отчего ты такой бедный?» Видимо, не случайно именно из английского языка заимствован термин «стартап» — от start up, «начать с нуля». Стартап означает: бизнес, начатый с нуля командой талантливых единомышленников на одной только собственной идее, но такой убедительной, что под неё удалось привлечь деньги без финансовых гарантий.


Стартапы и кремниевая лихорадка

Когда малый или средний предприниматель начинает дело в понятной, традиционной, хорошо предсказуемой отрасли, он может взять в банке заём при условии, что предоставит понятный бизнес-план и залог. Венчурные деньги, которые приходят в команду технических специалистов, — это совсем иное. По-английски venture — «предприятие». В термине легко расслышать тот же корень, что у adventure — «приключение» и даже у «авантюры», и неспроста. Венчурное финансирование — это средства, которые инвестор выделяет на приобретение высокорисковых активов — долей в таких предприятиях, про которые неизвестно: взлетят они, принеся прибыль, на порядки превосходящую вложения, или окажутся к этому неспособны.

Обеспечим библиотеки России научными изданиями!

В определённые периоды истории технологий эти взлёты бывают настолько масштабны, что создают своего рода эффект «золотой лихорадки». Например, чтобы запустить популярнейший всемирный интернет-аукцион eBay (первоначально он предназначался для коллекционеров), позволяющий кому угодно найти и купить что угодно и куда угодно доставить, надо было всего лишь придумать и написать для него программную оболочку. Однако инвестиционной компании Bench-mark, профинансировавшей это «всего лишь», он принёс тысячекратную прибыль, такими оказались его востребованность и потенциал к росту. Но яркие коммерческие успехи не просто редки; интригу создаёт, прежде всего, то, что их очень трудно предсказать. Создатель Google или Apple не только выводит на рынок новый продукт, но и радикально меняет саму структуру рынка, создаёт новые потребности и возможности. (О феномене «творческого разрушения» — взрыве гигантских отраслей изнутри маленькими командами специалистов «Наука и жизнь» писала в № 6, 2011 г., в статье «Прощайте, кульманы!»; это одна из немногих ситуаций, когда развитием продукта командует не отдел маркетинга, а технические профессионалы.)

Прогнозировать поведение отрасли, которой ещё нет, очень трудно. Человек, сказавший в 1943 году: «Мировому рынку хватит около пяти компьютеров», — был Томас Ватсон, президент IBM, которого никто не мог бы упрекнуть в невладении темой. Много позже, в середине 1970-х, руководство компании Хеrох пытало основателя Apple Стива Джобса: «Кому может понадобиться держать компьютер у себя дома?»

С другой стороны, очевидно, что карта рынка перекраивается не случайным образом и взлёты стартапов подготовлены целым рядом экономических, технологических и человеческих обстоятельств; накоплена большая статистика как успехов, так и неудач, и экономические специалисты стремятся систематизировать факторы успеха, чтобы дать какие-то ориентиры инвесторам (на кого ставить) и командам собственно стартапов (какими быть, чтобы на тебя поставили). Для России, вступающей в этот процесс по сути только сейчас, правила, по которым технический специалист начинает работать на себя и конвертирует свой ум и способности в личную прибыль, — область исторически достаточно новая. Но умные люди — а других в сегменте стартапов нет по определению — учатся быстро.

Бизнес-ангел: «Идея не стоит ни копейки»

Бизнес-ангел — это инвестор малого масштаба. Он вкладывает в стартап финансирование и компетентность, которые позволяют специалистам—основателям стартапа (они называются фаундерами, от английского to found — «основать») сделать в своём бизнесе самые первые шаги.

Один из таких «ангелов», кандидат физико-математических наук и предприниматель из Екатеринбурга Леонид Волков, управляющий соучредитель компании и фонда поддержки стартапов Уральского региона в сфере потребительского интернета и сетевых сервисов, рассказывает об особенностях стартапов в России.

— Венчурная индустрия, — говорит Волков, — возникает там, где возможны мультипликаторы больше десяти, то есть где на вложенный рубль потенциально можно получить больше десяти рублей отдачи. Норма прибыли, превышающая вложения в десятки, а то и в сотни раз, бывает только в высоко рисковых отраслях, в обычном бизнесе — в розничной торговле или в производстве — в мире она редко превышает 5—10%, в России достигает 50%. Конечно, 50% — это много, но всё равно не десятикратный и не стократный возврат на инвестиции.

Если я хочу построить линию по производству йогуртов, я пишу бизнес-план, несу его в банк, банк даёт мне пять миллионов рублей и берёт в залог мою квартиру стоимостью шесть миллионов. Никакого риска для инвестора. А венчур залога не берёт, в этом его смысл. Инвестиции без финансовых гарантий крайне рискованны, но если есть шанс при благоприятном стечении обстоятельств получить за эти пять миллионов — пятьсот миллионов, то при определённых условиях инвесторы начинают рисковать.

— Наверное, такая прибыльность возможна только в сфере сетевых и компьютерных технологий?

— Не обязательно. Первый венчурный фонд появился в 1911 году, когда никакой IT-индустрии ещё не было. Исторически первой венчурной отраслью была фармацевтика. Там необходимо очень долго вкладываться в лабораторные исследования в надежде на эффективное лекарство, которое можно будет продавать за большие деньги. Стоимость тиражирования фармпрепарата очень мала, любую, даже самую сложную таблетку производить — вопрос копеек. А продавать её можно за сотни рублей. Успех. Но ему предшествует огромное количество неудач и денег, потраченных на исследования впустую. Фармацевтика по-прежнему достаточно привлекательна для венчурного капитала, как и генные технологии, биотехнологии, квантовый компьютинг и все «прорывные» индустрии.

Но главная отрасль, куда сегодня идёт венчурный инвестор, — это, конечно, информационные технологии.

— Потому что они интеллектуально ёмкие?

— Это не играет роли. Идея для венчура — не главное. В автопроме, например, грамотные идеи тоже важны, а венчуры тем не менее невозможны.

— А что главное?

— Главное — это возможность взрывного роста, точнее, сочетание ряда обстоятельств, которые делают его возможным. Взрывной рост требует минимального производства, лучше всего виртуального, для которого вообще не надо производственных площадей. Но возникает вопрос: на что ориентироваться инвестору, если нет залога, нет гарантии? Ведь всё может пойти не так. Исполнитель может проесть или пропить эти деньги, может не создать продукта, или создать, но не тот, или создать не в срок, или даже создать именно то, что собирался, и при этом вовремя, но созданное окажется никому не нужным. Когда продукт уже есть и на него существует какой-то спрос, его успешность можно предсказывать. А когда создавались Гугл или Инстаграмм (программный сервис для тех, кто фотографирует, позволяет обрабатывать и выкладывать в сеть свои снимки; с апреля 2012 года принадлежит компании Facebook. — Прим. ред.), предсказать про них ничего было нельзя.

Любой предприниматель, идущий в венчурную индустрию, должен понимать, по каким признакам венчурные инвесторы принимают решения, вкладывать или не вкладывать деньги. В России, к сожалению, у большинства стартаперов в этой сфере представления абсолютно превратные. Самое распространённое заблуждение — будто идея что-то стоит, а венчур — это покупка идей. Нет, нет и нет. Идея не стоит ни копейки, никогда. В мире семь миллиардов людей, из них шесть заняты постоянной борьбой за кусок хлеба, а у миллиарда есть время подумать. И хорошая идея, какая бы гениальная она ни была, одновременно приходит в голову тысячам, десяткам тысяч, а то и миллионам людей. Нет такой идеи, которую в момент времени способен был бы выдвинуть только один человек. Даже в стародавние времена, когда число людей, не думающих о ежедневном куске хлеба, было на порядки ниже, чем сейчас, Нептун открыли одновременно два астронома, не зная друг о друге. Что уж говорить о сегодняшнем конкурентном мире идей, которые носятся в воздухе. Этот рынок раскочегарен, всем хочется стать как Фейсбук.

Идеи возникают постоянно, но большинство из них не стоит ничего ещё и потому, что они не базируются ни на предыдущем опыте разработчика, ни на реальных потребностях пользователя. Выжить могут только те проекты, которые основаны на глубоком профессиональном понимании, а профессиональное понимание, в свою очередь, основано на глубоком понимании той или иной человеческой проблематики. Марк Цукерберг сам жил в общаге и, будучи студентом общаги, имел потребность человека, живущего в общаге: найти подружку. Он хорошо понимал задачу, понимал ограничения реального мира, препятствующие её решению, и придумал публиковать «статусы» на «стене»: в браке, занят, свободен, в активном поиске. В результате на какое-то время Фейсбук стал кардинально отличаться от десятков других социальных сетей, которые были всем хороши, но не позволяли пользователям искать себе компанию по этим важнейшим в ситуации признакам.

Невозможно сесть и просто так, из головы, что-то придумать. Надо долго, годами, наблюдать за людьми, а желательно быть внутри наблюдаемой ситуации, понимать, что люди делают, что в этом не очень хорошо и что можно улучшить. Не может быть стартапа, который не улучшает каких-то реальных обстоятельств жизни людей.

— Если бы Фейсбук не придумал Цукерберг, то его бы придумал кто-то другой — в это верится легко. Но Джобс? Неужели и Apple мог бы сделать каждый сотый?

— Есть такая милая моему сердцу вещь — антропоцентрическое восприятие Вселенной. Мы знаем, что ускорение свободного падения — 9,81 метра в секунду за секунду, и легко смоделировать, что если бы оно отличалось в ту или другую сторону хотя бы на 10%, то жизнь на Земле была бы невозможна. То же с постоянной Планка, то же с гравитационной постоянной, то же с разницей между массой протона и нейтрона. Будь протон потяжелее или полегче на сотые доли процента, то не превращались бы четыре атома водорода в атом гелия плюс немножечко энергии, — процесс, за счёт которого мы все с вами живём: солнце бы не светило. Возникает вопрос: почему наш мир такой уникальный? Ответ: только потому, что есть человек, который задаёт эти вопросы. Умозрительных вселенных с другими соотношениями констант может существовать сколько угодно. У нас они такие не потому, что наш мир уникален, а потому, что все остальные некому наблюдать. Говоря о Джобсе или Цукерберге, надо понимать, что эти явления — результат сочетания десятков факторов, некоторые были случайными, другие были предопределены их огромной работой. Да, Джобс познакомился с Возняком, и у них был гараж не где-нибудь, а в Пало-Альто, отец у него работал не где-нибудь, а в Пало-Альто, а там совершенно особая атмосфера, там культивируются технологии, там стартапы — естественная часть окружающей среды. Но если бы Джобс не родился, мы бы сейчас всё равно говорили о ком-то — о другом человеке, сделавшем то же, что сделал Джобс. Конечно, Джобс уникален, он великий человек, но не будь его, на его месте был бы другой уникальный, великий человек. Людей очень много.

Фактор команды

— Хорошо, идея не стоит ничего. А что стоит?

— Есть несколько факторов, которые важны для успешного стартапа. Хорошая идея, хорошая бизнес-модель, хорошая команда, способная воплотить идею; адекватная модель продвижения; адекватная структура финансирования; понимание, откуда возьмётся пользователь нового продукта. Это я назвал только навскидку, на самом деле список можно продолжать. А у нас удивительное количество стартаперов пытается, так сказать, ехать на машине без одного колеса: «С этим у нас хорошо, с этим неплохо... А вот этого нет, ну и ладно, что-нибудь придумаем». Не поедет! Что-то хорошее может получиться только из такого стартапа, в котором на высоком уровне — всё. Слишком велика в мире конкуренция. Если ключевых факторов семь, а у тебя на высоте только шесть из семи, продукт не взлетит. Можно всё сделать, как надо, но если в продукте что-то принципиально не может быть запатентовано, то это в итоге сделает Гугл и заработает на этом — Гугл. Ещё пример — прекрасный проект с недостаточно обширной целевой аудиторией: продукт интересен, скажем, только дальтоникам, а дальтоников в обществе недостаточно для взрывного роста спроса. Это не значит, что такой проект нежизнеспособен, просто это уже не венчур — венчурных инвестиций он не привлечёт.

— Итак, российский стартапер преувеличивает ценность идеи…

— …и приходит за деньгами слишком рано: когда есть только идея — и больше ничего. Даже когда люди разумом понимают, что идея — это ещё не всё, всё равно мало кто способен осознать и принять, что для успеха нужны все факторы сразу. Я часто слышу: «Но мы же не можем быть блестящими во всём…» В мире глобальной конкуренции? Ребята, вы должны!

— Почему тогда вы считаете, что команде стартаперов не нужен человек, специализирующийся исключительно на бизнесе?

— Потому что кругом полно грамотных бизнес-ориентированных технарей, которые наряду с великолепной технологической подготовкой отличаются сильным бизнес-мышлением. У нас в России исторически с бизнес-мышлением не очень хорошо и за последние десять лет стало хуже, а с техническим — традиционно неплохо. Поэтому у нас нередки стартапы, в которых вместо одной головы — две: технологический человек и бизнесовый. Но такая команда, где один умеет то, чего не умеет другой, может сработать только на проектах, рассчитанных на российский рынок: на его специфические особенности. Например, в продукт, связанный с российской налоговой отчётностью, ни одна иностранная компания не полезет. Но, создавая продукт в условиях глобальной конкуренции, такая команда проиграет команде, где в техническом плане все члены команды умеют делать всё.

— А сколько человек должно быть в идеальной команде стартаперов? Чем меньше, тем лучше?

— Любой стартап должен расти очень быстро. Затраты на внутреннюю коммуникацию тормозят рост: команда из пяти человек уже потратит слишком много времени на общение с самой собой. Как мы знаем, накладные расходы на коммуникации растут квадратично объёму команды. Между m людей m(m-1)/2 связей, всем со всеми надо общаться. Соответственно команда из двух человек всегда лучше, чем команда из трёх, команда из трёх лучше, чем из четырёх. Разумеется, при условии, что все они умеют делать примерно одно и то же.

— А из одного?

— «Команда» из одного, как показала практика, это плохо. Есть такой проект, называется «стартап-геном». Его участники взяли американскую базу венчурных проектов — порядка тысячи и проанализировали её статистически. Исследование показало, что стартап с одним фаундером, если взлетает, то взлетает в среднем через сорок месяцев. А с двумя — через 20. С тремя — через 25, с четырьмя — через тридцать и так далее. Человеку всё-таки нужен взгляд со стороны. Так что идеальная стартаповая команда состоит из двух человек, при этом один из них может быть чисто техническим, а другой должен сочетать в себе технаря и бизнесмена. В России эти компетенции редко сочетаются в одном человеке. В результате, где у них команда из двух, там у нас команда из трёх. В условиях глобальной конкуренции это недопустимое ослабление: больше затраты на коммуникацию, ниже скорость.

— А когда этой идеальной команде идти за венчурными деньгами?

— Стартаперу надо идти за деньгами в тот момент, когда у него уже есть работающая модель, прототип, который даёт хорошее представление о том, как продукт работает и что с ним можно делать. Не раньше. На стадии идеи — бесполезно, на стадии концепции — бесполезно, человек должен уже сделать что-то руками и показать, что он не один, что у него есть маленькая команда. Тогда можно привлекать финансирование извне.

— Вы упомянули адекватную структуру финансирования. В чём заключается её адекватность?

— Стартапер должен понимать, сколько ему понадобится денег привлечь, на каком этапе и для чего. Сколько понадобится на создание продукта, на оформление интеллектуальной собственности, какие у кого из участников проекта будут доли и так далее. Если проект предполагает в какой-то момент сразу поднять пять миллионов долларов, то он не взлетит, потому что никто и никогда не даст пять миллионов долларов сразу. Если ему надо всего 50 000 долларов, но под возврат в три процента, он тоже не взлетит, потому что на рынке нет никого, кто согласен давать 50 000 долларов за три процента. Есть довольно чёткая лестница финансирования стартапа. Посевные инвестиции — то, что обычно даётся государством, часто в виде безвозмездных грантов или за какую-то совсем маленькую долю, это самые начальные деньги. Для того чтобы в поле что-то взошло, всё поле засевается широко, без прицела на конкретный результат, просто чтобы подпитать среду. Затем есть «ангельские деньги» — небольшие персонализированные инвестиции от какого-то конкретного бизнес-ангела, человека, который готов давать не только и не столько деньги, сколько компетенции: нянчиться с компанией, консультировать, выращивать. Ангел встречается с командой раз в неделю, выслушивает, как у неё дела, и даёт обратную связь. После того как отработал бизнес-ангел, начинается первый венчурный раунд, это уже деньги, которые приходят от специализированной финансовой институции — венчурного фонда. Посевные инвестиции бывают не больше 20—40 тысяч долларов, ангельские — не больше чем 100—200 тысяч, венчурные — не больше чем миллион-два, в силу целого ряда объективных обстоятельств. И своё движение по этой лестнице стартап должен очень хорошо, пошагово представлять.

— Вы ведь недавно ездили в США. По этому делу?

— Да, хотел посмотреть своими глазами, как работает индустрия венчура.

— И чем обогатились?

— Ну, например, увидел, что мы здесь, у себя, уделяем недостаточно внимания и времени оформлению интеллектуальной собственности. Ещё мы склонны инвестировать на слишком ранних стадиях, наши стартапы получаются незрелыми: слишком малую часть дороги предприниматель проходит сам. Нормально его часть пути должна быть больше. Познакомился с работой инкубаторов и акселераторов — специальных структур, которые с помощью двух-трёхмесячных интенсивных погружений позволяют стартапам расти быстрее. У нас такой инфраструктуры ещё практически нет. Появились структуры, называющие себя стартап-акселераторами, но результаты их деятельности пока не очень заметны. Вообще, к сожалению, светлого будущего у российских стартапов в данный момент не просматривается. Слишком мало свободных денег и слишком мало людей, готовых сидеть и довольно долго что-то делать за собственный счёт. Нет «жирка». В США если человек поработал пять лет в индустрии, то у него отложено достаточно денег, чтобы пару лет прожить, занимаясь своим стартапом и ни о чём другом не думая. В России такого подкожного запаса у стартаперов нет. Они намного раньше вынуждены прибегать за инвестициями, что ставит их в гораздо менее выгодные условия по сравнению с их западными конкурентами.

— И всё же, вы бизнес-ангел и занимаетесь именно стартапами.

— Занимаюсь. У меня девять компаний в портфеле, которые я проинвестировал. Я встречаюсь с ними в рабочем режиме каждую неделю, обсуждаю проблемы и ищу для них выходы на полноценный венчурный раунд. Моя задача как бизнес-ангела — сделать так, чтобы они подняли на своё развитие деньги уже другого порядка.

Умные деньги

На первый взгляд стартап и поддерживающая его венчурная инфраструктура интересны только тем, кто зарабатывает или надеется заработать на риске, особенно сегодня, в 2010-е годы, когда информационные технологии и коммуникации практически узурпировали инфраструктуру стартапа, вытеснив на периферию многое остальное, и некоторое время росли взрывообразно. Но прорыв нельзя поставить на поток, у него кумулятивная природа, и когда он состоялся, обогатив нас мобильной связью, всемирной сетью, подключив к информационной базе, превосходящей по ёмкости все мыслимые библиотеки, и практически обнулив физическое расстояние между людьми, нет причин ожидать, что скорость и масштаб инноваций теперь останутся такими навсегда.

Однако одна из универсальных аксиом стартапа — «Нам не нужны тупые деньги, нам нужны деньги умные» — не теряет своего значения, какие бы пузыри ни надувались и ни схлопывались. Климат для стартапа — это универсальный маркер государственной экономической стратегии, прежде всего, по тому, где государство себя видит на шкале между ресурсозависимостью, потреблением ресурсов и тем, что называется экономикой знаний и нацелено на создание ресурсов. Полемически утрируя, можно сказать, что экономика венчурных инвестиций — альтернатива экономике сырьевой колонии, потому что идеология венчура — это стремление в стоимости конечного продукта свести к нулю долю стоимости ресурса, а долю добавленной стоимости и, конкретнее, долю интеллектуальной её составляющей загнать в бесконечность. Ра-зумеется, ограничения материального мира вносят свои поправки в этот идеал, но найти внутри сырьевой экономики сегмент, где создание добавочной стоимости не ставило бы бизнес в заведомо неконкурентоспособное положение, — стратегия здоровая и весьма своевременная. Именно венчурная инфраструктура — гарантия того, что, когда в технологическом пейзаже появится новый Джобс, ему будет куда придти и с чего начать, а не придётся всю жизнь проработать «на дядю», как это происходит с джобсами в сырьевых колониях.

***

Подробности для любознательных


Деньги и технологии: история любви

Если бы не действие, мир всё ещё был бы только идеей.
Джордж Дорио

Иногда предприниматель разрабатывает продукт, который обладает высоким потенциалом, но не может состояться и завоевать рынок без крупных капиталовложений — больше, чем можно взять в банке в виде займа. Тогда предприниматели начинают искать внешние источники финансирования.

В самом начале ХХ века таким источником чаще всего становились частные лица, представители главных системообразующих финансовых кланов. Они инвестировали как частные лица и, с развитием акционирования и биржевой торговли, постепенно перенесли свою деятельность на биржевые площадки.

Пионерами собственно венчурных инвестиций считаются пять крупных компаний, созданных в США в 1946 году — сразу после Второй мировой — со сверхзадачей предотвратить послевоенную финансовую депрессию: «заманить» в высокотехнологичные отрасли инвесторов, более склонных к риску, чем обычный покупатель акций и располагавших для этого средствами. В списках основателей первых венчурных инвестиционных компаний такие фамилии, как Вандербильд, Рокфеллер и некоторые другие, хорошо известные всему миру.

Категории продукции, появившейся благодаря венчурному инвестированию, были самыми разными — от производства инновационного сокового концентрата для американских солдат (позднее ставшего брендом Minute Maid и проданного концерну Cocа-Cola) до таких отраслей, как авиация и космическая авиация, электроника, высокотемпературные технологии, производство композитных материалов, оптика и лазеры, обработка данных и атомная энергетика, ставших предметом внимания братьев Рокфеллер. Эти всё ещё семейные и частные компании не только получали налоговые преференции, связанные с характером своего инвестирования, но и должны были продемонстрировать послевоенному миру потенциал свободного предпринимательского рынка в сравнении с динамикой социалистического, планового производства. Именно в послевоенный период крупный американский капитал почувствовал вкус к социальной ответственности: после многих ограничений возглавить возвращение к свободе предпринимательства.

Однако «отцом венчурного финансирования» называют другого человека — Джорджа Дорио, который перевёл его из частного формата в публичный. До войны банкир, затем профессор бизнес-школы в Гарварде, во время войны возглавлял отдел планирования в генштабе армии США: формировал команды специалистов, развивающие инновационные методы снабжения солдат на передовой. (Один из результатов гарвардского профессора в американской армии — разработка солдатского сухого пайка, от содержимого — мясо, печенье, пакет растворимого напитка, конфета, жевательная резинка, сигареты — до упаковки). После войны, на базе наработанных связей и процедур, Дорио возглавил создание Американской комиссии по исследованиям и разработкам (ARD). Комиссия объявила, что намерена сводить друг с другом предпринимателей, нуждающихся в финансировании, и инвесторов, которым предстояло преодолеть своё нежелание рисковать, а фактически — давала возможность солдатам, возвращающимся со Второй мировой, войти в рынок в качестве малых и средних предпринимателей, заодно создавая новые рабочие места. Результаты работы ARD были типичными для венчура: часть предприятий умерла, другая принесла умеренный доход, одно — предприятие по производству цифровых чипов, — принесло крупную прибыль, окупив затраты фонда.

Из-за ориентации на передовые и наукоёмкие отрасли своего времени в 60-е и 70-е годы венчурные проекты стали фактически синонимом инвестиций в технологии. Первым стартапом, который взлетел благодаря венчурному инвестированию, оказалась Fairchild Semiconductors — производство полупровод-ников. Эту компанию основала группа специалистов, разочарованная работой по найму в компании Уильяма Шокли — нобелевского лауреата, одного из изобретателей транзистора. Fairchild стала первопроходцем Кремниевой долины, вскоре в ней работало уже больше 60 новых предприятий, основанных бывшими сотрудниками компании Шокли.

В ближайшие два десятилетия IT-индустрии предстояло породить много инвесторских надежд и разочарований, создать не один финансовый «мыльный пузырь», а также изменить лицо мира.


Случайная статья


Другие статьи из рубрики «Высокие технологии»

Детальное описание иллюстрации

Одна из крупнейших бизнес-школ в Европе INSEAD совместно с Всемирной организацией по интеллектуальной собственности (в составе ООН) регулярно публикуют так называемый Глобальный индекс инноваций. Он составляется на основе опросов экспертных сообществ во всех странах мира и охватывает несколько десятков факторов, в том числе в сфере рынка, бизнеса, права, образования и других. На рисунке — составленное по материалам Глобального индекса инноваций сравнение пяти стран по четырём из таких факторов (не в абсолютных цифрах, но в проиндексированных показателях, как и все остальные данные Индекса) как пример того, в чём Россия находится на уровне ведущих технологических держав, а в чём отстаёт.